Русская Армия в изгнании. Том 13

Что касается содействия посланника и военного агента, их положение было более слабое, чем положение Петряева и Вязьмитинова. Штрандтман усвоил все положительные и отрицательные качества дипломатов довоенного времени. Осторожность его была часто ненужной и только тормозившей наше дело, но он безусловно старался использовать все свои связи, чтобы добиться осуществления наших домоганий. Он был участником на сербской службе войны, что ему много способствовало в отношениях с представителями власти. Потоцкий, по своим качествам, далеко уступал Вязьмитинову. Правда, он проявил много энергии, но возможности его были довольно ограничены.

Подав новую записку Пашичу, я поехал в Сремски Карловцы, куда уже прибыла часть моего штаба. Во главе ее находился генерал Архангельский, бывший дежурный генерал у генерала Деникина, а затем и у генерала Врангеля в Крыму.

В штаб приехал отдохнуть и повидаться со своей матерью и женой, которые прибыли туда из Константинополя. Оттуда я вел сношения с генералом Миллером, представителем Врангеля в Париже, по вопросу об ассигнованиях на армию. Одновременно я старался подтолкнуть дело о принятии наших частей на службу в пограничную стражу Королевства, для чего много раз ездил в Белград. Уже 19 июня этот вопрос стал продвигаться в военном министерстве, во главе которого оказался в то время верный друг России, генерал Хаджич, участник Великой войны на русском фронте, где он командовал формированиями из пленных сербов и хорватов.

* * *

В середине июля я выехал в Париж в сопровождении генерала Георгиевича⁵⁸. Там я должен был, как указывалось выше, просить новых ассигнований на перевозку армии и снестись с военными властями о сохранении достаточного пайка в лагерях впредь до завершения начавшейся уже перевозки. Предупредив письмом генерала Миллера, я после 20-летнего перерыва вновь попал в Париж. Много в нем нашел нового, но город все же за это время изменился меньше, чем за следующие 20 лет. Следов от войны заметно не было. Жизнь была налажена. Цены были небольшие. С генералом Миллером я встретился впервые. Первое впечатление он произвел на меня довольно суровое, но уже через день-два я составил о нем правильное суждение. В высшей степени воспитанный человек, большой эрудиции, скромный, спокойный, хорошо владеющий многими языками, пробывший много лет за границей и в мирное, и в военное время. Однако он не приобрел того налета, который выявлял многих военных агентов, вращавшихся в дипломатической среде, своими манерами, и которые лишаются часто военной выправки и определенности суждений в разговорах.

Миллер мне очень понравился. Я был рад, что по моему предложению, зная только Миллера по его деятельности в период Великой войны, я посоветовал в свое время генералу Врангелю назначить его своим военным представителем в Париже. Миллер сопровождал меня повсюду. Мы побывали с ним у М.Н. Гирса, возглавителя нашего дипломатического корпуса, у Маклакова, признававшегося нашим послом в Париже, и, наконец, у генерала Вейгана, начальника штаба маршала Фоша. В то время штаб Фоша еще существовал, и ему были подчинены все французские войска, оставшиеся вне Франции. Вейган нас принял очень любезно и выслушал очень внимательно мою просьбу о сохранении нам в лагерях прежнего пайка и об оказании давления на штаб Оккупационного корпуса в Константинополе, чтобы он не мешал нашим распоряжениям по перевозкам в Сербию и Болгарию.

Вейган, видимо, не был в курсе чинимых нам затруднений, но обещал свое содействие. Но в то же время он указал, что частично эти вопросы выходят из ведения его штаба и что где ему придется столкнуться с распоряжениями министерства, там роль его и даже маршала чрезвычайно незначительна. Как-то было странно слушать, что только что после одержанной победы военные власти сразу же отошли на задний план. Результат от этого визита все же сказался, и вопрос о сохранении пайка и ликвидации довольствия в лагерях фактически не осуществлялся.

В Париже я повидал Кривошеина и Гучкова. В это время Гучков был занят выяснением вопроса о возможности использования нашей армии на Дальнем Востоке, ввиду перехода власти к Меркулову. Оба они с большим интересом прислушивались к деятельности Врангеля и признавали, что его стремление сохранить армию в организованном виде заслуживает полного одобрения.

Несколько иначе звучали слова Гирса. Он не решился прямо высказать обратное мнение, но в разговорах с ним чувствовалось желание ликвидации военной организации, что прежде всего, по его понятию, должно было бы облегчить наше расселение. Пробыв в Париже около 10 дней, я выехал обратно на Балканы.