Русская Армия в изгнании. Том 13

– А ты используй дар природы, она тебя не зря таким носярой снабдила! Расковыряй им землю вокруг, вот и ухватишься.

После долгой возни и ругани Борис убеждается, что иного не придумаешь, и следует полученному совету. Зрители катаются по траве от смеха, глядя, как он длинным носом проворно подкапывает колышек. Наконец он выдернут, Островский бежит к воде мыть перепачканную физиономию, и игра возобновляется.

– Ты, Крылов, оказывается, еще хуже Васьки играешь, – доносится из-под соседнего дерева голос Флейшера¹⁰⁸. – Я тебе вышел последнюю пику и жду ответа, чтобы крыть козырем, а ты знай черву засмаливаешь!

– А что мне родить было пику, если ее у меня нет?

– Тогда ходил бы трефу, ишак! А ты предпочел ему короля червей отыграть!

– Тит Васильевич! – кричит Письменному Кашкадамов, примостившись из благоразумия на другом берегу речки. – Так ты, значит, по гражданскому Тит, а по церковному как?

– Пошел ты к чертовой матери! – огрызается Тит, постепенно накаляясь.

Так проходит час. После «оптических приборов» – лекции капитана Колтунова¹⁰⁹ – из казармы приходят еще несколько юнкеров.

– Ну как, Колтунище никого не засыпал? – спрашивают у них.

– Какое там! Даже не посмотрел, сколько народу в аудитории. Все в окно поглядывал и вздыхал, видно, сам бы не прочь в разъезд, да чины не пускают.

Пополнение быстро распределяется по группам. На лужайке теперь человек пятнадцать, большинство без рубах, а некоторые и вовсе голые. Опасности никто не ожидает – начальство сюда не заглядывает, поэтому дозорного не выставили и никаких мер предосторожности не приняли. Общее внимание сосредоточено на зубаре – там над очередным колышком трудится теперь Липкин, вздернутый нос которого для подкапывания мало пригоден, и публика рвет животы от хохота, глядя, как он им пашет землю вокруг кола.

– Драпай, братва, Колтунов! – раздается вдруг сдавленный крик Кашкадамова.

Большинство не трогается с места, полагая, что это шутка. Некоторые вскакивают и озираются, и только самые стреляные воробьи не теряя мгновения бросаются в кусты. Через две-три секунды замешкавшиеся понимают, что бежать уже поздно: Колтунова заметили только тогда, когда он входил на поляну. Теперь, опустив голову и ни на кого не глядя, он медленным шагом брел мимо толпы растерявшихся юнкеров.

– Встать! Смирно! – скомандовал Феоктистов, окончательно обалдевший от неожиданности.

– Ты бы еще с рапортом подошел! – шепнул ему Пахиопуло.

На Колтунова команда не произвела никакого впечатления. Пройдя через лужайку с таким видом, словно пересекал самую безлюдную часть Сахары, он все так же медленно пошел дальше, по берегу речки.

Ничего не понимая, мы с недоумением переглядывались. Капитан Колтунов был помощником инспектора классов, следовательно, наш проступок – бегство с лекций – касался его в большей степени, чем кого-либо иного из начальства.

– Черт возьми, что же теперь делать? Докладывать курсовым офицерам, что мы поймались, или нет?

– Конечно, не докладывать! – горячо говорит Кашкадамов. – Человек определенно дал понять, что он ничего не хотел ни видеть, ни слышать!

– Ясное дело, – раздаются голоса. – Иначе он бы раскричался и всех переписал. Если доложим, не только сами себя высечем, но еще и его подведем, ведь он тоже не имел права оставить такое дело без внимания.

– Да может быть, и не оставит. Запомнил несколько физиономий и, возвратившись со своей прогулки, еще пропишет нам кузькину мать.

– Ну, такие замедленные действия не в его духе! Это тебе не Черепаха!

– Надо это выяснить, братцы, – говорит Феоктистов. – Чего там еще мудровать? Я сейчас у него самого спрошу!

– Брось, Сережка, неловко, – удерживают его, но Феоктистов уже бежит за Колтуновым и, догнав его, умильным голосом спрашивает:

– Господин капитан, ведь вы нас не видели?

– Я и сейчас вас не вижу, – мрачно буркнул Колтунов, не поднимая головы.

– Покорно благодарим, господин капитан! – с чувством произносит Феоктистов и спешит обратно.

Уже после нашего производства в офицеры, вспоминая эту историю, Колтунов объяснил, что в то утро он и сам был почти в «самодрале», бросив в инспекторской срочную работу и отправившись побродить по окрестностям, а потому совесть ему не позволила застукать удравших от лекции юнкеров, на табор которых он наткнулся совершенно случайно. Повернуть обратно и незаметно удалиться было уже поздно, так как его в этот момент увидели. Оставалось только пройти мимо никого «не заметив», что он и сделал.

Производство

Весною 1923 года получил производство в офицеры старший курс, полностью прошедший программу училища в нормальный срок. Мы, последние юнкера-сергиевцы, со среднего перешли на старший, но уже знали, что и наше производство не за горами: средств для дальнейшего содержания военных училищ не было, и потому все они получили от Главнокомандующего приказ – хотя бы сокращенным курсом подготовить последних юнкеров к выпуску 12 июля того же года в день святых Петра и Павла.