Русская идея от Николая I до Путина. Книга III. 1990-2000

Но в России-то видели совсем другие картинки: как американские самолеты ни с того ни с сего стали бомбить сербов. Просто чтобы показать — кто в доме хозяин. Бесчисленные кадры разрушенных домов, тысячи интервью с очевидцами с той стороны. И никаких кадров о массовом изгнании косоваров, о муках детей, конечно же, не показывали. То есть это проскальзывало в пропорции 1:1000 и, естественно, терялось с точки зрения информационного воздействия. Неудивительно, что даже у интеллигенции сформировалось на чисто эмоциональном уровне совсем иное отношение к косовской трагедии, чем на Западе. А это самое важное. Это-в подкорке. Если люди убеждены, что одна сторона — «плохие парни», а другая — «хорошие», переубедить их на рациональном уровне — задача неблагодарная. Это как в футболе-убедить кого-нибудь стать болельщиком другой команды».

Единственное, что осталось необъясненным в этом замечательном письме покойного Володи Боксера, да будет земля ему пухом, это каким образом те самые тележурналисты, русские европейцы, что стеной встали на президентских выборах 96-го против Зюганова в Москве, всего три года спустя заключили, что их единомышленники в Европе, на Западе, — «плохие парни»? А вчерашний партаппаратчик Милошевич, ничем не отличавшийся от Зюганова и успевший уже отличиться геноцидом, который он устроил в 1995 году в Сараево, — «хороший»? А в Сараево, между прочим, было, как в блокадном Ленинграде, только хуже. С высот, окружающих город, сербские снайперы простреливали не только улицы, но и окна. Передвигаться по городу можно было только ночью, и то в кромешной тьме: на каждый огонек следовал смертельный выстрел. И это — «хорошие парни»?

Вот тут мне нужна помощь читателя. Потому, что я не могу найти объяснение столь драматическому парадоксу. Откуда взялся этот «информационный железный занавес»? Летописец реванша объясняет его, как мы помним, тем, что и «свободная (это у него, конечно, в кавычках) пресса» выступила из самосохранения солидарно с большинством». С большинством, которое сама же и создала? Меня это объяснение (робостью журналистов) не устраивает. А вас?

Личный опыт

Я, кажется, последний, у кого могли быть личные впечатления об этой трагедии. Я не был тогда ни в России, ни в Косово, даже не общался, в отличие от Володи, с европейцами из гуманитарных миссий. Я заканчивал свою академическую карьеру в Америке, в Нью-Йорке, где жила моя дочь, преподавал в аспирантуре городского университета. Читатель, может быть, не знает, что этот городской университет — самый большой в мире, состоит из дюжины колледжей (почти каждый — величиной с РГГУ), но аспирантура — одна. И в ней, поэтому, столпотворение — студенты всех национальностей, от японцев до перуанцев, и самых разных политических убеждений, от сторонников Рейгана до пламенных фанатов Че Гевары. И спорили они отчаянно — как между собой, так и со мной. Очень трудно было достичь в моих классах консенсуса практически по любому вопросу. Кроме одного — о Милошевиче.

Никто не оспаривал, что он монстр. Никто не называл его иначе, чем «балканский мясник». Я честно пытался затеять хоть сколько-нибудь серьезную дискуссию. С большим трудом нашел профессора-серба, поклонника Милошевича, попросил его прочитать в моем классе лекцию, представить альтернативную точку зрения. Он представил-и тут начинаются мои личные впечатления.

Русских профессор презирал (капитулировали перед Западом без выстрела, слабаки); Милошевичем восхищался (он один высоко несет знамя Сопротивления, не сдался на милость Запада, как эти ничтожные восточные европейцы); выселение косоваров одобрил (нечего этим албанцам делать на сербской земле), развели тут шумиху. А суть в том, по его мнению, что во всем виноват Запад. Не вмешивался бы в наши дела-и все было бы нормально (это, имея в виду, что число погибших в Югославии за время правления Милошевича превысило среди мирного населения 100.000 человек, а беженцев было 2,5 миллиона — в стране с населением всего-то десять миллионов?)

Но все равно: молодец профессор, вот уж поистине альтернативная точка зрения! Я ожидал привычных ехидных вопросов, горячего спора. И каково же, представьте, было мое удивление, когда после минуты оглушительного молчания аудитория вдруг дружно затопала ногами: Вон! И не унять ее было, пока не ушел гость. Я, конечно, следом и долго перед ним извинялся.

Итог: не принимал мир (а эта аудитория и была в миниатюре — мир) альтернативной точки зрения на Милошевича. А Россия приняла. Вот что я увидел воочию. Такое было у меня личное впечатление о косовской трагедии.