Русская идея от Николая I до Путина. Книга IV. 2000-2016

Прав, потому что историческая наука его времени, а то было роковое время между Великой реформой, освободившей соотечественников от трехсотлетнего рабства, сохранив при этом столь же архаическое и столь же опасное самодержавие, и великой революцией, которая заново поработит крестьян и страну, — эта наука действительно не исполнила свою главную функцию. Я говорю о функции прогностической. Она не подготовила Россию к тому, что ее ожидало, не предупредила о возможности страшного будущего.

Я знаю, многие, включая и моих коллег, полагают, что история и есть собственно наука о прошлом (что было, то было и быльем поросло), но потому и был Ключевский, которого я с тех самых школьных лет почитаю своим наставником, великим историком, что знал: история — еще и наука о будущем.

И горько, я уверен, ему было, что в горах неосмысленных его современниками и порою замечательных исторических открытий не содержалось даже предчувствия предстоящей трагедии.

Он-то сделал для предотвращения этой трагедии все, что было в его силах. Не однажды, рискуя профессиональной карьерой, бросал вызов самому Карамзину, чей центральный тезис столетиями (как мы еще увидим) служил, и по сей день служит, мощной идейной подпоркой самовластья в России.

А профессиональная карьера досталась Ключевскому тяжело. Бедный семинарист из глубоко провинциальной Пензы, «безотцовщина», с младых ногтей зарабатывавший на хлеб частными уроками, он приехал в 1861 году, в канун Великой реформы, завоевывать старую столицу — без денег, без влиятельных покровителей, без всяких отчетливых перспектив. Только страсть к истории, ненависть к самовластью да блестящие литературные способности — так выглядели тогда все его ресурсы.

И все, чего добился Ключевский, а добился он многого: и звания академика, и генеральского чина в табели о рангах, и славы самого читаемого историка в России, и, не в последнюю очередь, репутации кумира студенческой молодежи-всего этого добился он собственным тяжелым трудом в столичных архивах. Рисковать ему, короче говоря, было чем. И он рисковал.

В особенности при защите докторской диссертации «Боярская дума Древней Руси» в Московском университете (журнальный вариант которой был, кстати, опубликован — нечто совершенно в наши дни немыслимое-в 11 номерах популярного журнала «Русская мысль»). Рисковал и позже, когда эта самая «Боярская дума», на которую он потратил десять лет жизни, подверглась в тогдашней печати жестокой и оскорбительной атаке, «сильнейшему разгрому», по словам акад. Милицы Васильевны Нечкиной, автора единственной до сих пор серьезной монографии о Ключевском.

Обо всем этом, впрочем, мы еще поговорим подробно. А пока скажу справедливости ради, что далеко не все сегодняшние мои коллеги разделяют мое восхищение наставником. Несмотря даже на то. что и сейчас, сто лет после смерти, Ключевский все еще остается, если верить социологам, самым читаемым историком в России!

Так или иначе, выступление известного эксперта Александра Каменского в ходе июньской 2011 года дискуссии о наследстве Ключевского в фонде «Либеральная миссия» сомнений в его, мягко говоря, скептицизме не оставило. «Ключевский как великий историк-миф», — заявил он. «Сейчас Ключевский скорее хорошая литература, чем история», — поддержал его другой историк, Олег Будницкий, Конечно, возмущенная аудитория им возразила. Но как? Несколько слов об этой дискуссии многое объяснят нам о нынешнем состоянии исторической мысли в России.

Парадокс

Ведущий дискуссии Игорь Клямкин, к его чести, с этого и начал. «У большинства современных историков, — сказал он, — утвердилось скептическое отношение к Ключевскому, ссылаться на него стало чуть ли не дурным тоном». Проблема, однако, в том, продолжал Клямкин, что за пределами профессионального круга Ключевского и по сию пору читают больше, чем всех современных историков вместе взятых. Как объяснить этот парадокс?

В. О. Ключевский Н. М. Карамзин

Спору нет, Ключевский был еще и первоклассным мыслителем, и замечательным писателем, Пушкиным, если хотите, русской историографии. Но читают его все-таки именно как историка, читают потому, что находят у него то, чего не могут найти у сегодняшних его коллег. Казалось бы, одно уже это обстоятельство должно было их заинтриговать. И тем не менее организаторы дискуссии в «Либеральной миссии» не нашли ни одного «цехового», если можно так выразиться, историка, который взялся бы поразмышлять над этим парадоксом в качестве зачинщика дискуссии.

В результате все три докладчика, представлявшие в ней Ключевского, оказались именно «за пределами профессионального круга». Одним был философ, другим-культуролог, третьим — политолог. Само собою, во всех докладах Ключевский рассматривался не как историк, а как мыслитель. Территория собственно истории с порога уступалась «цеховым» скептикам.