Русская литература в 1844 году

Рассказывая в удалых стихотворениях более всего о своих попойках, г. Языков нередко рассуждал в них и о том, что пора уже ему охмелиться и приняться за дело. Это благое намерение, или лучше, эта охота говорить в стихах об этом благом намерении, сделалась новым источником для его вдохновения, обратилась у него в истинную манию и от частого повторения превратилась в общее риторическое место. Обещания эти продолжаются до сих пор; все давно знают, что наш поэт давно уже охмелился; публика узнала даже (из его же стихов), что он давно уже не может ничего пить, кроме рейнвейна и малаги; но дела до сих пор от него не видно. Новые стихотворения его только повторяют недостатки его прежних стихотворений, не повторяя их достоинств, каковы бы они ни были. В прошлом, 1844 году в одном журнале было помещено предлинное стихотворение г. Языкова, в котором он, между прочим, говорит:

Но вот в Москве я, слава богу!Уже не робко я гляжуИ на парнасскую дорогу —Пора за дело мне! Вину и кутежуУже не стану, как бывало,Петь вольнодумную хвалу;Потехи юности удалойНекстати были б мне; неюному челуНекстати резвый плющ и роза…Пора за дело! В добрый путь!{34}

Вот подлинно длинные сборы в путь! Где ж дело-то? Неужели эта крохотная книжечка с пятьюдесятью стихотворениями, из которых большая половина старых, имеющих свой исторический интерес, и меньшая половина новых, интересных разве только как факт совершенного упадка таланта, некогда столь превозносимого? Перечтите, например, драгоценное стихотворение, в котором неуважение к печати и грамотным людям доведено до последней степени: это – послание к М. П. Погодину:

Благодарю тебя сердечноЗа подареньице твое!Мне с ним раздолье! С ним житьеПоэту! Дивно-быстротечно,Легко пошли часы мои —С тех пор, как ты меня уважил!По-стихотворчески я зажил,Я в духе! Словно, как ручьиС высоких гор на долы злачныБегут, игривы и прозрачны,Бегут, сверкая и звеняСветлостеклянными струями,При ясном небе, меж цветамиВесной: так точно у меняСтихи мои проворно, милоС пера бегут теперь; – и вотТебе, мой явный доброхот,Стакан стихов (?!..): на, пей! —Что было —Того уж нам не воротить!Да, брат, теперь мои созданьяНе то, что в пору волнованьяНадежд и мыслей[6]; – так и быть!Они теперь – напиток трезвый: [7]Давным-давно уже в них нетИгры и силы прежних лет,Ни мысли пламенной и резвой,Ни пьяно-буйного стиха.[8]И не диковинное дело:[9]Я сам не тот уже (,) и смелоВ том признаюсь: кто без греха?Но ты, мой добрый и почтенный.Ты примешь ласковой душойНапиток, поднесенный мной,Хоть он бесхмельный и не пенный[10].{35}

Скажите ради здравого смысла: неужели это – поэзия, язык богов? Вот чем разрешился романтизм двадцатых годов! Впрочем, и то сказать: «От великого до смешного только шаг», по выражению Наполеона: стало быть, от небольшого до смешного еще ближе!..

Это дивно-быстротечное стихотворение, звенящее светло-стеклянными струями пресной и не совсем свежей воды, поднесенной в стакане явному доброхоту стихотворцем, сделавшимся в духе от подареньица, которым уважил его явный доброхот, – это образцовое проявление заживо умершего таланта, не напечатано в числе заветных 57-ми стихотворений{36} г-на Языкова. Напрасно! от этого его книжечка много потеряла. По-нашему, уж если печатать, так все, что характеризует и определяет деятельность поэта; лучше было бы или совсем не издавать этой маленькой книжечки, в которой литература равно ничего не выиграла, или издать книжку побольше, которая была бы вторым изданием изданных в 1833 году стихотворений г. Языкова с прибавлением к ним всего написанного им после, а между прочим, и его прекрасной «Драматической сказки об Иване Царевиче, Жар-Птице и о Сером Волке», которая, по нашему мнению, лучше всего, что вышло из-под пера г. Языкова[11].