Русская нация. Национализм и его враги

События зимы 2011/12 г. вроде бы подтвердили правоту оптимистов и поколебали даже скептицизм автора этих строк, спровоцировав его на написание нескольких эйфорических по настроению заметок на ныне почившем сайте «Русская платформа», которые ему сейчас стыдно перечитывать. Однако ж сегодня мы видим, что все вернулось на круги своя, более того, в некоторых отношениях мы отброшены к уровню до 2005 г.: Русский марш, по сути, приказал долго жить, русский национализм находится в состоянии жесткого раскола, а главное, не осталось никаких иллюзий насчет политической активности «ширнармасс».

Украинский кризис со «стеклянной ясностью» продемонстрировал слабость русского национализма – последний оказался не в состоянии предложить какую-то собственную стратегию, а был вынужден прислониться к одной из двух противоборствующих сил: либо к украинскому национализму и его отечественным либеральным симпатизантам, либо к кремлевскому официозу (и там, и там в качестве «пятого колеса»). Символической иллюстрацией этой катастрофы стало размежевание Русского марша в Казани: одна его часть продефилировала под жовто-блакитными прапорами, другая провозгласила здравицу великому Путину.

Об «украинобесии» людей, называющих себя русскими националистами, много говорить не стоит – очевидно, что они просто не понимают элементарной азбуки националистической идеологии, ее первооснов. Но и история с поддержкой националистами проекта «Новороссия» также свидетельствует о неблагополучии внутри движения. Ибо в конечном итоге весь дискурс и практика сторонников «Русской весны» основывались на одной только надежде, что в пламени русско-украинской войны путинская неофеодальная «многонационалия» превратится в русское национальное государство. Поразительно, насколько оказалась живучей старая патриотическая мантра о неизбежном перерождении антинационального режима в национальный под воздействием внешних угроз. А родом она еще из XIX столетия.

* * *

В истории императорской России было много войн, ставших значимыми составляющими национальной памяти, но ни одна из них не стала повивальной бабкой Русского национального государства. В то же время на некоторые из них русские националисты возлагали соответствующие надежды. По сути, бессильные что-либо изменить внутри страны в силу своей политической несопоставимости с всемогущим самодержавием, они пытались реализовать свои идеи и амбиции во внешней политике. Война предоставляла для них шанс, которого они были практически лишены в мирное время, – инвестировать во внутреннюю политику России национальный подъем, национальную консолидацию, создаваемые военным временем, и на этой волне попытаться претворить в жизнь свою программу модернизации сословно-династической империи в национальное государство. Но каждый раз их надежды оказывались обмануты.

Так было и после Отечественной войны 1812 г., в ходе которой, собственно, и родился русский национализм. Русское дворянство, разумеется, и раньше было подчеркнуто патриотично, но под влиянием борьбы с «нашествием двунадесяти языков» дворянский патриотизм радикально трансформировался, обрел новое качество. Во всяком случае, среди той части дворянской молодежи, из которой в дальнейшем вышли первые русские политические националисты, провозгласившие, что нация – это сообщество равноправных сограждан, объединенных одной культурой, а не общество сословного неравенства и культурной сегрегации.

Речь идет о будущих декабристах. Не случайно более ста из них – участники Отечественной войны.

Для самодержавия, будь оно действительно заинтересовано в социально-политической модернизации империи, было бы естественно опереться на эту националистическую дворянскую молодежь, боготворившую Александра I как победителя Наполеона, в противовес консервативным дворянским кругам, не желавшим прощаться с выгодами крепостного права (кроме всего прочего, внутридворянский раскол в тактическом плане укрепил бы прочность императорской власти).

Но Александр Павлович, видимо, понимал, что стратегически такая ставка чревата потенциальным ограничением императорского абсолютизма, ибо, разумеется, сама психология, сам этос «детей 12-го года» предполагал не безропотное подчинение воле монарха, а стремление к гражданской самодеятельности, и, в случае конфликта между интересами Отечества (как они их понимали) и интересами династии, выбор этих молодых людей был очевиден. Пришлось бы считаться с их мнениями и настроениями и в конечном счете в какой-то мере делиться властью. Благословенный же, по остроумному замечанию современника, готов был дать России сколько угодно свободы, при одном только условии – полной неограниченности своих прерогатив.