Русская нация. Национализм и его враги

Еще ранее Ростислава Андреевича о том же феномене (и также увязывая его с господством неограниченной верховной власти и с атомизацией общества) писал великий французский мыслитель Алексис де Токвиль в своей классической работе «Старый порядок и революция» (1856) (сочинение это была весьма популярно среди русских интеллектуалов 1860–1870-х гг. и несомненно повлияло на фадеевские размышления): «Люди в этих [деспотических] обществах, не связанные более друг с другом ни кастовыми, ни классовыми, ни корпоративными, ни семейными узами, слишком склонны к занятию лишь своими личными интересами, они всегда заняты лишь самими собой и замкнуты в узком индивидуализме, удушающем любую общественную добродетель. Деспотизм не только не борется с данной тенденцией – он делает ее неукротимой, поскольку лишает граждан общих страстей, любых взаимных потребностей, всякой необходимости взаимопонимания, всякой возможности совместного действия; он, так сказать, замуровывает людей в их частной жизни.

Они и так уже стремились к разобщенности – деспотизм окончательно их изолирует; они и так уже практически охладели друг к другу – он их превращает в лед.

В такого рода обществах, где нет ничего прочного, каждый снедаем страхом падения или жаждой взлета. Поскольку деньги здесь стали мерой достоинства всех людей и одновременно обрели необычайную мобильность, беспрестанно переходя из рук в руки, изменяя условия жизни, то поднимая до общественных высот, то повергая в нищету целые семейства, постольку не существует практически ни одного человека, который не был бы принужден путем постоянных и длительных усилий добывать и сохранять деньги. Таким образом, желание обогатиться любой ценой, вкус к деловым операциям, стремление к получению барыша, беспрестанная погоня за благополучием и наслаждением являются здесь самыми обычными страстями. Они с легкостью распространяются во всех классах, проникая даже в те сферы, которым были ранее совершенно чужды, и, если их ничего не остановит, в скором времени могут привести к полной деградации всей нации. Итак, самой природе деспотизма свойственно как разжигать, так и заглушать эти страсти. Расслабляющие страсти помогают деспотизму: они занимают внимание людей и отвращают их от общественных дел, заставляют трепетать от одной идеи революции. Один только деспотизм способен создать покров тайны, дающий простор алчности и позволяющий извлекать бессчетные барыши, бравируя своей бесчестностью. В отсутствие деспотизма эти пороки сильны: при деспотизме же они правят миром

».

Разве это не фотографически точное описание путинской России с ее «баблоцентризмом»? Между тем речь идет о Франции Наполеона III, что вносит в наши пессимистические рефлексии нотку оптимизма: русский опыт вовсе не столь уж уникален, это случалось и с другими, как-то данные проблемы решавшими, чем мы хуже?

Внимательный читатель может заметить, что я будто бы сам себе противоречу: с одной стороны, утверждаю, что революционный переворот невозможен без наличия в обществе сильных и независимых социальных групп, с другой же – привожу в пример императорскую Россию, бытие которой оборвалось как раз в результате революции. Но противоречие это мнимое.

В России несколько раз побеждали революции. Но были ли они успешными? Не в техническом только смысле – захват власти оппозицией, а в смысле реализации в нашей стране базовой модели общества модерна – национального демократического государства. Ни февраль и октябрь 1917-го, ни август 1991-го этой задачи не решили. Более того, по результатам, октябрь и август, осуществив некоторые принципиально важные аспекты современности (в первом случае – индустриализацию и всеобщее среднее образование, во втором – пусть ущербную и относительную – свободу слова и экономической деятельности), продвинулись в деле социальной атомизации русского общества и «приватизации» русского человека куда дальше императорской России, о которой так печалился генерал Фадеев.