«Русские идут!»

Короче, 31 декабря последнее войско Абдуррахмана, – 20 000 кипчаков, – окончательно развалилось на Балыкчанских завалах. 4 января 1876 года, после многочасового артобстрела «по единогласному совету своих ученых людей бодро, радостно» капитулировал Андижан. И, наконец, 28 января, – в том самый день, когда «предпочтя верность законному владыке» впустили вернувшегося Насриддина жители Коканда, – в ставку Скобелева, умоляя «проявить великодушие благородства, даровать милость и пощаду», приехал совершенно сломленный автобачи. В ответ на письмо Михаила Дмитриевича, указавшего, в частности, что пленник «в Маргелане имел намерение остановить резню, но не преуспел, потому что не от него сие зависело», Кауфман телеграфировал: «По докладу Государю Императору сдаче афтобачи Его Величество изволил остаться очень доволен… Абдуррахмана-афтобачи с семейством и с движимым имуществом отправить, когда возможно, Ташкента Россию, где по воле Государя будет жить спокойно». То есть по старой схеме: чемодан-вокзал-Россия, а там пенсия и домик то ли, как у всех, в Калуге, то ли (есть версия) во Пскове. Из вожаков на воле гулял еще только Пулад-хан, но это уже была агония. В середине февраля его выдали свои же, после чего Кауфман велел «прекратить наказания», а самозванца, осудив военным судом за «принятие на себя ханского звания» и «многие убийства», 1 марта повесили на главной площади Маргелана, где он, себе на беду не послушавшись своего командующего, сажал на колья русских пленных. Умер талиб-недоучка, как говорят очевидцы, спокойно, посулив напоследок завтра вернуться во главе ангельского войска, чего, как известно, не случилось, – однако на переполненной площади, со слов тех же очевидцев, «многие рыдали».

Утешение философией

Обсуждали случившееся и в Ташкенте, и на Неве долго. Но главный вывод был очевиден еще до окончательного финала. С установлением порядка на караванных путях ханство, по сути, билось в агонии, и раз за разом реанимировать уже по факту разлагающееся не имелось никакой возможности. Во всяком случае, ни Насриддин-хан, ни его младший брат удержать кочевников и «святые города» с гарантией не могли, а более никого и не имелось. Разве что Бухара, но усиливать эмира никто, разумеется, не собирался. Реально вариант получался только один, нежеланный, но единственно адекватный проблеме, и принципиальное согласие императора «решать все важнейшие вопросы на свое усмотрение, не сносясь с инстанциями» Кауфман имел еще до сражения при Махраме.