«Русские идут!»

Надо отметить, каким бы пьяницей и скандалистом ни был капрал Алексей Лебедев, комендант Нижнекамчатска, с разведкой у него все было в порядке. По его заданию некий Петр Орликов, крещеный камчадал, пробрался в самый центр событий, где, рискуя жизнью, «все вызнать сумел» (за что был по-царски награжден пятаком и штофом водки). Как выяснилось, речь шла о деле серьезном, пожалуй, даже чересчур серьезном. По словам Орликова, «изменники», заявляя «нас де людей много, руским людем не поддадимся», планировали одновременно ударить по всем русским острогам, а затем «з женами и з детьми» поселиться в Нижнекамчатске. Имелся у бунтовщиков и стройный план взятия острога. «А хотели де оне (…) взять острог с северной страны з задняго бастиона на утренней зоре, уповая, что де руские люди все оное время весьма разоспятся», для чего «склонить на бунт» всех корянков и «страхом принудить» ительменов. Сверх того, бунтовщики связались с «оленными» Эвонто Косинкой, которому уже было нечего терять, приманив их обещанием подарить «близ здешняго острога моховое оленное кормовище, дабы вольно туда переселяся, жительство имели», и, еще более, связались с чукчами («доколе де нам между собою иметь брань, и от руских терпеть, мы де их, чтоб они на нашей земле не были, всех до единаго искореним»), так что, когда надо будет, «чюкчи Колымскую дорогу запрут, коли уже не заперли». На приход «настоящих» вообще очень надеялись, даже в случае неудачи: «и хотя де етих наших руския люди и прибьют, то де на лето будут чюкчи, которых де руские люди убить никак не возмогут».

История меня оправдает!

Информация Орликова озадачивала. Обычные «смущения» типа украл-выпил-в тюрьму, даже со смертоубийствами, ясачные учиняли частенько, но заговор такого масштаба и такого уровня планирования совершенно не соответствовал уровню их понимания жизни. Все объяснялось однако сообщением о «главном заводчике», который «и Умьявушку смутил, и протчих наущает». Им оказался очень известный и популярный на Камчатке персонаж, Алексей Лазуков (Камчюга). Служилый из местных, он, в статусе «чукоцкого и коряцкого языков толмача», ходил с Витусом Берингом на пакетботе «Св. Петр», пережил трагическую зимовку, унесшую жизнь командора, и был одним из немногих, кто до самого конца оставался более или менее дееспособным. О нем, кстати, поминают и С. Ваксель и Г. Стеллер, причем первый как о чукче, а второй как о коряке, причем оба отмечают свободное владение русским языком и сметливость парня. Именно его «наши де забрав самый острог, хотели иметь в командирах». Это означало, что у бунтовщиков появился настоящий лидер, а вскоре поступили и подтверждения: 26 апреля «в полночное время», собрав уже более 100 человек, «изменники» атаковали Столбовской острожек «верных» ительменов, убив 19 мужчин и женщин и взяв в плен 20 человек.

Тем не менее ни Алексей Лебедев и нижнекамчатский приказчик Осип Расторгуев, ни коменданты других острогов, ни сам capo dei tutti capi Матвей Лебедев никаких мер не приняли. Сил было слишком мало, – согласно данным Степана Крашенинникова, на всю Камчатку примерно 200 казаков плюс душ 30—40 посадских, – и распылять их, имея в виду опасность нападения на остроги, боялись. В общем, около месяца царило затишье. А 18 мая в Нижнекамчатск явился с повинной сам Алексей Лазуков с братом Иваном. Их тут же арестовали и допросили, причем «первый возмутитель», ничего не скрывая и не пытаясь оправдываться, отвечал на все вопросы самым подробнейшим образом. В частности, насчет убийства сборщиков показав, что «а кололи де мы и сам я их без всякого резона и обиды на дворе по приезде их во Ентантин острог, когда стали собак выпрягать», – то есть без согласия князца и единственно ради того, чтобы повязать клан Умьявушки кровью.