Русский Харьков

Годы и годы спустя, в 2012 г., поэт Олег Чухонцев опубликует свои воспоминания «В сторону Слуцкого. Восемь подаренных книг»: «Память» – вероятно, лучшая, может быть, единственная, по-настоящему слуцкая книга Бориса Слуцкого, изданная при жизни. Такой концентрации магического вещества и содержательного трагизма нет ни в одной из последующих. Ей трудно подобрать аналог даже в нашей военной прозе (о стихах не говорю), разве что из смежного вида искусств. <…> Илья Эренбург, написавший первую статью о «Памяти», сравнивший автора с Некрасовым и сыгравший большую, если не главную, роль в признании поэта, – даже он поначалу был убежден, что сила «Кельнской ямы» документального (анонимного) свойства. А это была прежде всего – новая поэтика. Хриплое клокотание после Освенцима и Кёльнской ямы. Страшная и обыденная жизнь и смерть, страшно обыденная и обыденно страшная; разговорная речь с вкрапленьями профессионального и бытового жаргона; небрежный (как бы) или иронический тон высказывания и тут же рядом – речь ораторская, поддержанная высокой архаикой вплоть до церковнославянизмов – такой резко-индивидуальный речевой сплав горнего и дольнего пронизывал всю книгу, и можно было открыть ее на любой странице и читать снова как заново. О демократизме и не говорю – тут Эренбург целиком прав: никакой позы избранничества, никакого щегольства усталостью от культуры. Все по делу, по личному выбору и судьбе».

Уроженец Славянска, Борис Слуцкий с трехлетнего возраста, с 1922 г., жил в Харькове, который покинул в 1937-м, отправившись на учебу в Москву – сразу в два вуза: юридический и одновременно Литературный имени Горького, незадолго до того созданный.

Переводил из мировой поэзии. Вместе с несколькими поэтами-шестидесятниками был снят Марленом Хуциевым в фильме «Застава Ильича» («Мне двадцать лет») – в известном эпизоде «Вечер в Политехническом музее».

Писал и публиковал много, наследие Слуцкого велико. Что удивительно, во множестве оставленные им сочинения написаны ровно, кажется, почти без провалов. Так и хочется сказать – шедевр за шедевром. Значительная часть наследия Слуцкого – как его неподцензурных стихов, так и мемуарной прозы – была напечатана в СССР лишь после 1987 г.

Харькову этот выдающийся русский поэт дорог не тем, разумеется, что его двоюродный брат Меир Амит стал израильским военным и государственным деятелем и с 1963 по 1968 г. возглавлял военную разведку и Моссад, а тем, что вырос в этом городе, немало написал о нем хороших стихов и внес значительный вклад в русскую поэзию.

Сегодня важно помнить стихотворение Слуцкого «Как говорили на Конном базаре»:

…Русский язык (а базар был уверен,Что он московскому говору верен)От Украины себя отрезал,И принадлежность к хохлам отрицал.Русский базара был странный язык,Я до сих пор от него не отвык.Все, что там елось, пилось, одевалось,По-украински всегда называлось.Все, что касалось культуры, науки,Всякие фигли, и мигли, и штуки —Это всегда называлось по-русскиС «г» фрикативным в виде нагрузки.Ежели что говорилось от сердца,Хохма еврейская шла вместо перца.В ругани вора, ракла, хулигана,Вдруг проступало реченье цыгана.Брызгал и лил из того же источника,Вмиг торжествуя над всем языком,Древний, как слово Данила Заточника,Мат,Именуемый здесь матерком…

Имя русского писателя XII–XIII столетий Даниила Заточника выскакивает в финале этой реплики неизбежно – словно заточка из рукава «вора, ракла, хулигана». Ракло́ – особенное улично-базарное (но уже Благовещенского базара, «Благбаза») харьковское словцо, дореволюционное, означающее воспитанника бурсы, носившей имя святого Ираклия.

Вспомним афористичные, жесткие строки 1999 г. молодого поэта Бориса Рыжего (1974–2001):

До пупа сорвав обноски,с нар полезли фраера,на спине Иосиф Бродскийнапортачен у бугра.Начинаются разборкиза понятья, за наколки.Разрываю сальный ворот:душу мне не береди.Профиль Слуцкого наколотна седеющей груди.