Русский крест: Литература и читатель в начале нового века

Так и кружится эта карусель неостановимых и невосстановимых связей, их распада; вражды и привязанности; «ангельства» и демоничности; любви и смерти.

Повторяю: и все это предложено читателю в упаковке пляжного номера.

Объединяют и поддерживают друг друга не только мотивы, но и реальный – или имитированный – «автобиографизм» большинства текстов. То, что уже получило в литературоведении терминологическое определение «эго-прозы».

У Эдуарда Лимонова фундаментом повествования является личное сознание героя-автора – с инкрустацией текста реальными персонажами (в частности, А. М., прозаиком, который легко вычисляется даже теми, кто, в отличие от меня, в университетские годы не учился с А. М. в одном «турбинском» семинаре). Реальность гротескно смещена у Лимонова – да так, что за столь реальными персонажами веришь в реальность этой фантастики.

У Петрушевской фактурно, как всегда, представлен быт, повседневная жизнь, – фантастический слом настигает читателя только в финале; но не забудем, что это не роман «Парашютист», а только фрагмент его.

От первого лица ведет повествование Захар Прилепин («Черная обезьяна»). Секретная кремлевская лаборатория исследует убийц, в том числе якобы уже умерших в тюрьме, как Салман Радуев. Но тоже – обязательно! – с фантастическим сдвигом. «Я» начинает крениться от увиденного-услышанного – и возвращается к себе через лирический финал, кстати, весьма напоминающий об исповедальной прозе позднего Юрия Казакова («Во сне ты горько плакал», «Свечечка»). Как бы от ужаса увиденного «я» – ребенком бежит к своему личному спасению, к отцу-матери, утыкаясь в их ладони. Все это должно сработать, – но не срабатывает, потому что есть ткань повествования. Короче говоря, – а как это написано? Отвечаю: «Он посмотрел на меня, опять удивляясь, зачем он это рассказывает невесть кому, и, внутренне махнув рукой, сказал, обращаясь в никуда». Или: «Специалист пожевал губами, видимо, это означало относительное согласие со мной». Примеры взяты наобум из одной – всего лишь! – колонки страничного трехколонника. Коэффициент неряшливой скорописи зашкаливает. Опять – публицистика, с модным апокалиптическим и новым народническим дизайном («Зачем ты меня звал, пахнущий табаком…? Зачем ты звала меня, пахнущая молоком, с руками, побелевшими от стирки?»).

Шаргунов. Опять, как и у Прилепина (рассказ «Гулай»), земля начинается с Кремля: «В Кремле было назначено на три часа дня. Есть не хотелось. В два в маленьком кафе „Транзит“, что в Хрустальном переулке, он пил чай». Кремль дает рассказчику задание срочно лететь в Киргизию на очередную революцию, дабы лучше понять обстановку. Изнутри. Типа «разведка боем». Принимает героя в кремлевском кабинете некто Саблин, обрисованный с нескрываемым восторгом. Мыслью о Саблине закольцовывается рассказ: «Он вспомнил о Саблине и улыбнулся, будто увидел радугу». Закомплексованность на власти, не иначе. Причем – вплоть до восторга.

Опять спросим: как это написано?

Молодой автор учится письму и жизни (горячие точки, как же) у Проханова. В том числе однообразию псевдоживописности. Типа «солнце, набирая жирную мощь, заливало все». Однообразие заливает все, а не солнце: герой три раза сидит в кафе. Начало мы уже процитировали (см. выше), а вот и финал: «Одинокий, Саша сидел в кафешке аэропорта… Самолет был в два. Есть не хотелось». Последняя фраза повторена дважды буквально.

Литературные амбиции есть и у других «новых толстых» журналов. «Русский пионер», отдавший в прошлом году номер целиком под роман Натана Дубовицкого (?) «Околоноля», выпустил очередной номер: печатаются первые главы нового романа все того же автора под тем же псевдонимом, – остальные (читатели? члены клуба «РП»?) могут присоединиться, написать продолжение, – журнал обещает опубликовать наиболее удачные из них. Не сомневаюсь, что самые удачные будут принадлежать золотым перьям «РП» – Тине Канделаки, Ксении Собчак, Маргарите Симоньян и т. п. колумнистам.

Стратегии у «Сноба» и у «Русского пионера» разные.

«Сноб» отбирает в свой амбициозно-литературный номер не только «пятизвездных» прозаиков, но и тех, с которыми связывает определенные литературные надежды.

Трудно себе представить, чтобы здесь был размещен рассказ неизвестного автора. В качестве дебюта. Даже многообещающего.

То есть на самом деле «Сноб» он и есть сноб – снимает сливки.

И – интригует, не новыми именами, а романами, которые пишутся. Так сказать, попробовать блюдо, которое еще шкворчит на сковороде. Причем пробу снимает – как бы – не повар, а посетитель гастрономического ресторана. Да, если прибегать к таким аналогиям, то традиционные литературные журналы работают по принципу «универсального магазина», где есть всё, где представлен в расширяющемся разнообразии практически весь жанровый репертуар современной литературы (проза – роман, повесть, рассказ, нон-фикшн; поэзия – стихотворение, цикл, поэма, даже «книга стихов»; критика – статья, эссе, обзор, рецензия, полемика, дискуссия; публицистика – эссе, аналитика, очерк, портрет, заметки и размышления… все не перечислишь).

«Сноб» сделан по принципу: один жанр (рассказ или фрагмент прозы, равновеликий по объему рассказу) – много авторов. Зато задействованы подсобные жанры, отсутствующие в толстых журналах, – фотопортрет на полосу и полосная иллюстрация индивидуального художника.

Фотопортреты выполнены мастерски. Перед нами – галерея полноценных художественных работ, хоть сейчас на выставку: мастер глазами мастера. Специальная постановка фигуры в пространстве или освещение лица портретируемого говорит о нем больше, чем сам портретируемый хотел бы о себе сказать. Действует по принципу: в произведении сказалось больше, чем хотел сказать автор (а соавтором здесь, бесспорно, выступает и сама «модель»). Может быть, допускаю, – и о себе, и о тексте, представленном в «Снобе».

Фотография – льстит.

Особое значение придано «королеве» номера Людмиле Петрушевской. Номер снабжен CD с ее кабаретными песнями-шлягерами, заслужившими бешеную популярность у понимающей публики, – это, так сказать, бонус умному читателю-слушателю. То есть – включаем слух! Но и зрение. Профильный портрет Петрушевской – поистине флорентийский. Ну если не королева, то дукесса точно. В дивной винно-коричнево-серой гамме, с необыкновенной величины сердоликовым перстнем, в волшебной параджановской шляпе. И даже с улыбкой на устах – но очень странной, не приподымающей уголки губ, навсегда опущенные. Соответствует ли рассказ этому облику если не королевы, то феи-волшебницы, распределяющей дары на всю нашу будущую жизнь? Соответствует. Навсегда я запомнила жадно схваченный и миллионно оттиражированный телевизионщиками кадр – Петрушевская на первом (!) букеровском премиальном вручении и банкете сидит за столиком подавленно-одинокая, в окружении водочных и винных бутылок. Хамский кадр – свидетельство мелкой душонки ТВ-добчинского, – а здесь, в «Снобе», все правильно.

Виктория Токарева, как знающая, много мышковавшая лиса; Сергей Шаргунов – в полувоенном. Татьяна Толстая – на уплывающем темном фоне, повторяющем бархат глаз и шелк волос, – лучше, по-моему, невозможно, – хорошо бы роман «Архангел Д.» этому портрету соответствовал полностью. Фрагмент по крайней мере дает надежду. Смешной Прилепин, забавный Шишкин, закрытый Юзефович, Терехов, который дурачится, невозможная красавица Алиса, измученный страстями Ипполитов и чуть улыбающийся Лимонов – такими мы их не видели. Но увидел же фотограф Данил Головкин.

Это – не паспортная фотография, это

вместо критики

– вглядывание в писателя. Чем упорнее вглядываешься, тем лучше понимаешь автора, которого, может быть, только предстоит прочесть. Столь же изысканно решены и «книжные» иллюстрации – искусство, практически утраченное. (Как и искусство перевода, – вот уже и конгресс переводчиков собираем, а мастера перешли в мир иной, почти не оставив внимательных учеников.) Здесь то же, что и с фотографией, – попадание в цель и даже больше, чем в цель: если текст слабее картинки.