Русский национализм и национальное воспитание

Народность есть больше, чем объект мысли, – сама мысль должна получить от нее свое образование, ибо как в истории общечеловеческие начала проявляются не иначе, как в народной среде, так и в области науки мысль возводит эти начала в сознание через ту же народную среду.

Каждый народ должен себя рассказать, объяснить, раскрыть и определить свое отношение к другим народностям, до него сошедшим со сцены и уступившим ему право первенства. Он один может исполнить свою задачу, и если он ее не исполнит, то для потомства останется навсегда многое неразгаданным и темным в его истории. Затем произнести над ним исторический приговор, собрать воедино и оценить сумму его приобретений, показать, что он делал и чего он не мог сделать. Определить его значение в отношении к последующим судьбам человечества может только другой народ, который примет от него умственное наследство».

Таким образом, тесная связь между наукой и народностью стоят столь цепко и незыблемо, что едва ли это можно как-нибудь подорвать и опровергнуть. В сущности, сама наука создается народностью и тем она полнее, чем народность была созидательнее.

«Наука, конечно, вечная, незыблема для всех и каждого в основных законах своих, – говорит Ф.М. Достоевский[87], – но прививка ее, плоды ее именно зависят от национальных особенностей, т. е. от почвы и народного характера… Из русского человека цивилизация не могла сделать немца, и русский человек остался все-таки русским… Знание не перерождает человека, оно только изменяет, но изменяет не в одну всеобщую, казенную форму, а сообразно натуре человека. Оно не сделает русского не русским, оно даже нас не переделало. Вся нация, конечно, скорее скажет свое новое слово в нации и жизни, чем маленькая кучка, составляющая до сих пор наше общество…»

Вышеуказанным ясно доказывается, что наука, несомненно, влияет на нацию, но и нация оказывает нередко очень серьезное влияние на науку. Из этого вытекает, что между наукой и нацией существует сродство и взаимоотношение, и отрицать национальное начало в науке совершенно невозможно.

Как отдельные лица слишком индивидуальны, так и составные начала – нации – также индивидуальны и кладут свой оттенок на науку, внося в нее то, что составляет лучшую сторону индивидуальности той или другой нации. Возьмем ли мы религию, историю, правоведение, медицину, математику – отношение различных наций ко всем отраслям знаний далеко не одинаково, и каждая из наций вносит в эти отделы науки свои индивидуальные особенности, которые пополняют и обогащают науку.

Все прекрасно знают, что немцам преимущественно свойственна философия и точные науки, французам – блестящие математические изыскания и все прекрасное, англичанам – практическая сторона дела во всех науках, славянский ум – ум всеобъемлющий и дающий поразительные успехи во всех областях знаний, но малопрактичный и не скрупулезный.

«В русском характере замечается резкое отличие от европейского, резкая особенность, – в нем по преимуществу выступает способность высоко синтетическая, способность всемирности, общечеловечности, – говорит Достоевский. – В русском человеке нет европейской угловатости, непроницаемости, неподатливости. Он со всеми уживается и во все вживается. Он сочувствует всему человеческому, вне различия нации крови и почвы. Он находит и немедленно допускает разумность во всем, в чем хоть сколько-нибудь есть человеческого интереса. У него инстинкт общечеловечности. Он инстинктивно угадывает общечеловеческую черту даже в самых резких исключительностях других народов; тотчас же соглашает, примиряет их в своей идее, находит им место в своем умозаключении и нередко открывает точку соединения и примирения в совершенно противоположных, соперничающих идеях двух различных европейских наций, которые сами собою, у себя дома, еще до сих пор у себя, к несчастью, не находят способа примириться между собою, а может быть никогда и не примирятся…»