Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

Я предполагаю, что познания, которыми обладал в таком обилии царский посланник, не только относительно Органического устава, но и положения в стране, в значительной степени — заслуга полковника Шепелева. Последний был человеком интеллигентным, с приятным характером, рожденный быть скорее государственным деятелем, чем военным. Он хорошо владел не только французским, но и английским, и немецким языками. Я познакомился с ним, когда он был пловдивским губернатором. Он совершил несколько путешествий, чтобы познакомиться с губернией. Приехал и в Копривштицу, куда я отправился, чтобы провести отпуск. Он путешествовал со своей супругой и пловдивским окружным начальником, офицером гвардии, каковыми были почти все окружные начальники. Я познакомился с ними, и трое на меня произвели совсем разное впечатление. Госпожа Шепелева была сухой, нежной и очень избалованной женщиной. Она путешествовала просто для развлечения. Окружной начальник путешествовал по должности. Полковник Шепелев интересовался всем, даже бытом населения. Держался снисходительно и учтиво со всеми. Я познакомился с ним, и он произвел очень приятное впечатление. Он пригласил меня на частную беседу и расспросил о многих болгарских делах. Сообщил мне, что в своем путешествии нигде не встречал греческое население, о котором так много говорили в Европе. Кроме нескольких цинцаров[408], все сельское население — болгарское.

Он провел в Копривштице один день и одну ночь. Когда он собрался уезжать, я был приглашен его проводить и отправился на вершины Стрелчи. Там я заметил, что губернатора сопровождает и овчехолмский начальник Шишеджиев. Когда мы уселись на одном высоком месте и стали рассматривать долину Марицы и Родопские горы, представлявшие собой чудесный вид, встал вопрос о характере болгарского населения. Шишеджиев как болгарин и бывший учитель, а сейчас — околийский начальник претендовал на то, что хорошо знает его. На этом великолепном и поэтичном фоне начался крайне прозаичный и даже неприятный разговор. Шишеджиев с большой самоуверенностью и свободой поддержал перед своим начальством мнение, что болгарин еще не готов к свободному и полностью гуманному управлению. В своей административной практике он убедился, что не нужно отказываться от употребления палки. В подтверждение своему тезису он приводил примеры, весьма хитро выбранные и применимые ко всем народам. «Как вы отправите в тюрьму простака, едва понимающего, что он делает? Этим вы наказываете не его, а его невинное семейство, которое лишается на это время своего хлеба насущного. Ударьте его 19 и 6, тогда он догадается, что наказан, и после того начнет лучше работать».

Меня возмутил этот цинизм, и я высказал негодование этими проповедями из уст официального лица. «Мне кажется, — сказал я со злостью, — что турки были столь же правы, сколь и господин Шишеджиев, когда делили население на гяуров и правоверных, первые из которых заслуживали дубину, а вторые — снисхождения к их преступлениям. Если необходимо допускать розги как законное наказание, то стоит их применять не только к селянам, которых господин Шишеджиев считает простаками, но и к гражданам вместе с окружными и околийскими начальниками. Особенно это наказание следовало бы применять к тем администраторам, которые им пользуются без разбору, что даже превзошли в этом и турок». Околийский начальник Шишеджиев, о котором в Копривштице говорили, что он заставлял стражников бить крестьян, принял эти слова на свой счет и начал защищаться, рассказывая забавные случаи. Окружной начальник его поддерживал в некоторых случаях, а полковник Шепелев принял мою сторону и тем придал спору более мирный характер. Госпожа Шепелева ужасалась, слушая, что бывали крестьяне, забитые до полусмерти. Она в какой-то момент повернулась к мужу и заметила, что недостаточно не одобрять такое наказание — его надо запретить. Этим закончился наш неприятный спор. Мы пожелали гостям счастливого пути, и они отправились в Стрелчу, ютившуюся внизу между лесистыми вершинами.

С тех пор мы с полковником Шепелевым стали не просто знакомыми, а друзьями. Каждый раз, как встретимся, он меня останавливал и расспрашивал о наших делах. Последний раз я его видел, когда он был кем-то вроде советника князя Александра Баттенберга. Я уже являлся депутатом Областного собрания Восточной Румелии. Он ехал через Пловдив в Россию. Он очень похвально отозвался о первых шагах восточнорумелийского населения при новом режиме. Из намеков и косвенных суждений я понял, что он не доволен поведением князя Александра. Шепелев высказал опасение, что новый князь ударится в крайности. Последовавшие события мне дали возможность понять точный смысл его слов[409].