Русское самовластие. Власть и её границы, 1462–1917 гг.

Козловский земский начальник А. И. Новиков, племянник неоднократно цитировавшегося мной А. А. Киреева, человек, искренне болевший за простой народ (что позднее привело его в ряды эсеров), в своих «Записках земского начальника» (1899) с горечью констатировал: «Большинство дел, с которыми приходится ведаться, — это дела семейные, увы! самые неразрешимые: вечные жалобы слабых против сильных, стариков против взрослых сыновей, жён против мужей, — все они имеют один корень — невежество и грубость: как ни религиозен наш народ, но Христовой любви в нём мало… В крестьянской семье более, чем где-либо, проявляется победа грубой физической силы; уже молодой муж начинает бить жену; подрастают дети: отец и мать берутся их пороть; старится мужик, вырастает сын, и он начинает бить старика… Нигде вы не увидите такого царства насилия, как в крестьянской семье, и это некоторыми называется патриархальным бытом… Осуждать ли крестьян за грубость? Да как им не быть грубыми, когда другого обращения с людьми они не видали ни от высших, ни от равных? Как не бить детей, когда детьми они, кроме побоев, ничего не видали?.. Раз мальчик или девочка способны приносить пользу хозяйству, то все заботы родителей направлены к тому, чтобы выжать из них эту пользу. Для их обучения и воспитания ничего не предпринимается; поражаешься, каких детей приводят в школу. Часто они абсолютно не имеют никакого представления о добре и зле, не знают разницы между Богом и Богородицей, между „здравствуйте“, „спасибо“ и „прощайте“… и это в 9–10 лет! Свободное от работы время ребятишки бьют баклуши, бегают по улице и на улице (вечерние сборища), приучаются ругаться, видят всякие безобразия: пить на праздниках до опьянения приучают сами родители… Чего же ожидать при таком отсутствии воспитания? По мере возрастания мальчик начинает бить маленьких, как и его бил, кто был постарше; начинает обманывать родителей во избежание битья… Физическая сила — вот его идеал!»

В таких условиях юридическое и духовное раскрепощение крестьян не могло не вести в перспективе к разрушительному социальному бунту, а пока выражалось в росте хулиганства среди молодёжи, число которой стремительно росло — демографический всплеск рубежа веков был беспрецедентным, самым высоким в Европе (на 1900 г. перевес рождаемости над смертью составлял 15 человек на тысячу[634]). Раньше крестьян в покорности держал почти исключительно страх, теперь он уходил, пробуждая желание возмездия за былые обиды. С. Е. Трубецкой вспоминал, как старый верный дворецкий его деда, поклонник крепостного права, говорил в конце 1890-х гг. (мемуаристу тогда было девять лет): «Господа деревни не знают… Мужик — зверь! Руку лижет, а норовит укусить! Уж я-то знаю, свой же брат! Только управы на него теперь нет. Зазнался мужик! И всё хуже будет… Вот старый князь… Бог даст, не доживёт, а князьков-то (Осип показал на нас с братом), может, когда мужики и прирежут». Другое замечательное свидетельство о процессах, происходивших в деревне, — стихотворение Фёдора Сологуба, написанное в 1890 г., но опубликованное более чем столетие спустя. Из частного, мелкого факта поэт-символист делает далеко идущие (и пророческие) выводы: