Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели

Хотя основные факторы, обеспечивавшие ускорение инноваций во время промышленной революции, определялись увеличением размера и взаимосвязанности коллективного мозга Европы, там, вероятно, происходили и другие изменения, делавшие людей — даже отдельных — более способными к изобретениям. Чтобы разобраться в этом, нам нужно рассмотреть, как определенные черты складывавшейся психологии человека Запада способствовали индивидуальной изобретательности и как новые экономические и социальные условия могли усиливать эти черты в ходе своего рода реакции автокатализа. Сначала вспомним некоторые психологические черты, которые мы уже обсуждали: терпеливость, трудолюбие и аналитическое мышление. Учитывая замечание Эдисона, что изобретение (или «гений») — это 1 % вдохновения и 99 % пота, кажется вероятным, что по мере того, как люди становились более трудолюбивыми и терпеливыми, их шансы на создание успешного изобретения возрастали. Более того, непрерывное движение к аналитическому мышлению могло стимулировать инновации несколькими способами, в том числе за счет большего интереса к экспериментам, большей веры в существование универсальных законов и более сильной склонности к классификации и категоризации мира независящим от контекста способом (по биологическим видам, химическим элементам, болезням и т. д)[712]

.

Помимо этих психологических аспектов, важные последствия для изобретательства имела и растущая склонность к мышлению на основе игр с положительной суммой. Идея заключается в том, что люди становились все в большей мере готовы рассматривать социальные и экономические взаимодействия, особенно с незнакомыми людьми, как потенциально взаимовыгодные. Это важно, потому что, как отмечали многие антропологи (а также Дэвид Юм в эпиграфе к этой главе), аграрные популяции склонны воспринимать мир как игру с нулевой суммой. Это означает, что если некоторые люди получают больше — лучший урожай или более красивого ребенка, — то за это платят все остальные; это приводит к зависти, озлоблению и сильному социальному давлению в сторону перераспределения. Люди, воспринимающие мир как игру с нулевой суммой, вряд ли будут тратить время на совершенствование некоего инструмента, технологии или процесса, поскольку они внутренне убеждены, что любой возможный прирост производительности будет достигнут за счет кого-то другого (конечно, в краткосрочной перспективе иногда так и случается) и другие станут думать о них плохо. Кроме того, поскольку те, кто воспринимает мир как игру с нулевой суммой, склонны думать, что другие будут завидовать их успеху, они могут скрывать свои улучшения и рост производительности, мешая работе коллективного мозга. Другими словами, начиная видеть мир как игру с положительной суммой, люди становятся более склонными к технологическим улучшениям[713]

.

Всеобщая склонность видеть мир в понятиях игры с положительной суммой может создать условия для распространения представления о «прогрессе человечества». Историки уже давно утверждают, что эта культурная особенность сыграла свою роль в промышленной и научной революциях, не говоря уже о Просвещении. Вера в прогресс человечества и технологическое развитие, которая часто основывалась на вере религиозной, по-видимому, подстегивала многих новаторов и ученых до промышленной революции. Историк экономики Энтон Хоус, доказавший это на основе анализа данных о почти 1500 британских изобретателях, живших с 1547 по 1851 г., утверждает, что создание изобретений стимулировалось распространением «улучшательного менталитета», который передавался в основном от престижных наставников к тем, кто находился под их опекой. Как и в случае со структурой, которую создал необычный европейский институт подмастерьев, эти растущие сети должны были обеспечивать условия для широкого распространения «улучшательного менталитета» по путям, расчищенным всеобщей психологической склонностью к мышлению на основе игр с положительной суммой. Смысл здесь в том, что понятия прогресса и совершенствования более привлекательны для тех, кто смотрит на мир через призму взаимной выгоды[714].