Сбежавший из вермахта

Послышались хлопки «выстрелов». Это взлетали пробки от шампанского. Раздавались возгласы поздравлений. Зазвучала музыка. Нет конечно, не свадебный марш Мендельсона. Едва ли кто сумел бы найти его пластинку в разрушенном городе. Да и какой чудак отважился бы хранить произведения еврейского композитора, которые в Третьем рейхе попали в разряд запрещенных? На патефоне крутилась излюбленная пластинка невесты фюрера – «Красные розы».

Сутулый жених в серой униформе с подергивающейся левой рукой (ему пятьдесят шесть, а выглядел он изможденным стариком) натянуто улыбался, пригубливал бокал токайского. Рядом, в черном платье с белым кружевным воротничком, любимом платье фюрера, бледнолицая Ева. Ей всего тридцать три… Она тоже вымученно улыбалась, шутила, пыталась поднять настроение гостей. Теперь она полноправная хозяйка на этом пиру. До окончательной развязки оставалось чуть больше суток…

Торжество продолжалось недолго. Адольф не стал задерживаться за свадебным столом, ему требовалось отдавать распоряжения, его ждал письменный стол. Он ждал сводки с мест боев, все еще надеялся получить обнадеживающие сообщения от своих генералов. Оставшиеся без хозяина гости тоже не засиделись, быстро разошлись по своим местам.

Все свершилось днем позже. Новоиспеченные муж и жена решили добровольно уйти из жизни. Выстрел в висок и одновременно раздавленная ампула с ядом. Так советовали им знающие доктора. Так они и поступили. Выносили тела Адольфа и Евы для сжигания через другой проход, запасной, который вел в сад разрушенной рейхсканцелярии. Тела обернули в солдатские одеяла. Минутное молчание – и личный шофер фюрера Кемпка облил их бензином. Канистра за канистрой. И поджег… Гори все синим пламенем.

Конец войны был предрешен. Долгожданный мир означал конец заключению в концентрационном лагере, рождалась надежда на возвращение домой. И наконец по эфиру донеслась весть, которую ждали миллионы людей в Европе и за океаном: военные действия закончились, Берлин пал, фашистская Германия капитулировала безо всяких условий. Гитлер мертв, остальные нацистские преступники схвачены. В Европе смолкли залпы орудий. Настали мирные дни.

В Нью-Йорке, Лондоне, Париже, Москве – всюду ликующие люди выходили на улицы, обнимались, кричали «ура», плакали. И в антифашистском комитете тоже наступили праздничные дни. Великая нацистская Германия пала ниц. Нацистский Тысячелетний Третий рейх перестал существовать. Вслед неслись проклятия, остались глубокие раны, не высохла еще кровь, тяжелы были потери и страдания. Канул в Лету главный идеолог национал-социализма, отрицавший право на жизнь других наций и народностей. Он ушел из жизни, оставив после себя разрушенную страну, уничтоженные миллионы жизней немцев и живых арийцев, сомневающихся в смысле жизни.

В начале ноября инструктор уехал в командировку в Германию. Вернулся он через две недели и тотчас попросил прислать к нему герра фон Риделя. Такое официальное предупреждение не предвещало ничего хорошего. Так и произошло. Когда Эрих пришел, то сразу заметил озабоченное лицо своего начальника. Из-за круглых металлических очков поблескивали серьезные глаза. Вокруг рта образовались заметные складки.

– Мне принесли документ на подпись, в нем список лиц, которые уже через неделю по состоянию здоровья должны отправиться домой, на родину и начинать работу там, у себя дома. Через неделю, представляете? В этом списке я обнаружил ваши имя и фамилию. – Инструктор поднял голову. Он не улыбался. – Мне казалось, что вы вылечились, чувствуете себя нормально. Вы ни на что не жаловались. А тут я читаю, оказывается, вы страдаете болезнью сердца, у вас перебои в его работе, у вас это хроническое, теряете сознание. Так ли это, Эрих?

– Недомогания я стал испытывать после того удара, после санчасти. Просто не было повода говорить об этом, – не очень уверенно начал Эрих. – Голова продолжает периодически болеть. Бывают провалы в сознании, вокруг все кружится, боюсь упасть… Сейчас добавились боли в груди, когда поднимаюсь на второй этаж, задыхаюсь, сердце готово выскочить.

– М-да, кажется, я начинаю понимать. Это все театр. Черт меня дернул рассказывать вам раньше времени о новой жизни в Германии. Думаю, здесь не обошлось и без Ольги Ивановны. – Он покачал головой. – Она руководитель комиссии, очень любит искусство, имеет благосклонность к молодым исполнителям. Особенно к тем, кто играет на фортепиано. Я полагаю, что за время моего отсутствия вы представили себя неизлечимо больным, которому для выздоровления срочно следует отбыть на родину. Разве не так? И в результате в списке появились некоторые имена, в том числе ваше, Мартина и Людвига. Прав я или не прав?