Сбежавший из вермахта

Стало смеркаться. В этот момент заскрипели тормоза, поезд заметно снизил ход. Силуэт своего города Эрих узнал бы и в темноте. На фоне темневшего неба кое-где торчали острые шпили кирх и монастырей. Это была центральная площадь. Но поезд тянул дальше. И Франкфурт, любимый город детства и юности остался в стороне. Через час они прибыли на сборный пункт, в котором должна была состояться официальная часть увольнения из лагеря военнопленных. Они спрыгнули на железнодорожную насыпь, построились и направились к полуразрушенному зданию какого-то заводского цеха. Там каждому выдали пакет с продуктами: хлеб, рыбные консервы, несколько кусков сахару, соль, пачка сигарет. В кармане Эриха находился документ, написанный по-русски и по-немецки, удостоверявший его личность. Этим заканчивался плен. Все, свобода.

Молодые люди прощались друг с другом. Жали руки. Обнимались. Они отправлялись в знакомые и незнакомые места, где их ждала сложная, новая, не очень понятная жизнь. Договорившись поддерживать друг с другом связь, они расстались.

Настал долгожданный час. Эрих свободен. Два года не был он дома. Ровно два года… И столько перемен. Вернулся в другую Германию, в которой нет нацистов, нет Гитлера, нет идеологии. Теперь он волен делать, что хочет. Но что делать? И как жить?

Сколько идти ему пешком? Пять, десять километров? А какая, собственно, разница. Он идет к себе домой, идет в город, в котором родился, вырос, где начиналась его театральная карьера. Деревянный самодельный чемодан в руку – и вперед по железнодорожным шпалам к вокзалу, с которого уезжал в Берлин, Потсдам, Дрезден, Дюссельдорф.

Через три часа он увидел то, о чем мечтал, что видел во сне, к чему так стремился все это время. Увидел и остолбенел. Вокзала как такового больше не существовало. Ни главного здания с часами, ни платформ, откуда отправлялись поезда. Только обвалившиеся кирпичные стены и груды камней. Стекло хрустело под ногами. Не было больше узких фахверковских домов, ярмарочных залов со стеклянными крышами…

Он прошел несколько улиц и вышел к городской площади. Здесь целой оказалась лишь красная кирпичная ратуша с высокими башенками и пустыми витражами. Но что дальше? Где городской театр, где кирха Святого Мартина? Исчезли памятники Мюнцеру, Ульриху фон Гуттену, Гумбольдту. Он прошел к набережной. Вот еще одна чувствительная потеря – домик Клейста сравняли с землей. Повсюду, куда ни кинь взгляд, – обвалившиеся стены с пустыми глазницами окон, под ногами битое стекло. И ни одного человека на пути. Вымерший город. Хуже, чем на кладбище.

От топания пешком болели ноги. От тяжести чемодана ныли руки. Он устал, сел на чемодан. Утро было в разгаре. Раньше в это время молочники вывозили свои тележки. Громыхали по булыжникам, расставляли бидончики у дверей, следом громыхали тележки зеленщиков со свежими овощами. Из окон кондитеров пахло свежим печеньем с корицей и имбирем. А что теперь?

Такой встречи он не ожидал. Куда делся прусский Франкфурт, где следы германского владычества? Никаких следов…

Минут через десять он двинулся снова. Теперь шагал вдоль реки. Набережной не было, дорога в выбоинах, в воронках, деревья сожжены.

С каждой минутой его шаг замедлялся. Он еле двигался. Устал. Проходил мимо искривленных фонарных столбов, мимо поваленной решетки ограждений, мимо разбитых лодок. Боже, неужели не осталось ничего живого на этом каменном унылом пустыре? Вот появилась наконец булыжная мостовая, вдоль нее росли липы. Это были живые деревья, но какие-то понурые, молчаливые.

Вот и целые дома. Похоже, в них живут. Стали попадаться прохожие. Одни женщины. Усталые измученные лица. Несут узелочки. Но они не смотрели на Эриха.

Окраину не так затронуло. И сердце защемило, когда впереди он увидел знакомый серый трехэтажный вытянувшийся корпус. Это какое-то чудо, его, кажется, не зацепило…

Эрих остановился. Протер глаза, нет, это не галлюцинация, дом не исчез, он был цел и невредим. Сердце готово было выскочить из груди. Теперь главное – спокойствие. Еще немного терпения, еще чуть-чуть. Он снова сел на чемодан, постарался наладить дыхание. Давно не испытывал такие физические нагрузки. Отдохнул, поднял потяжелевший чемодан и буквально потащился к своему дому. Постоял у подъезда, посмотрел наверх и удивился: окно было чуть приоткрыто. И сквозь него на улицу доносились знакомые негромкие звуки инструмента. Кто-то играл на отцовском рояле.

Снова началось сердцебиение. Исполнялась одна из прелюдий Шопена! Поляк Шопен теперь не запрещен, его можно играть, можно свободно говорить и о театральной системе Станиславского! И вдруг, он не поверил своим ушам: зазвучала русская песня. Ему не раз приходилось слушать ее в России, она называлась женским именем «Катюша». Эта песня, кажется, о девушке, которая непонятно зачем выходила на берег какой-то реки.