Сбежавший из вермахта

– Ой, подожди, подожди! – он вскочил из-за стола. – Прежде чем выпьем за твое окончательное возвращение, я хочу, чтобы ты прочитал одно послание. Ты должен его прочитать. – Отец подбежал к комоду, достал из него синюю бандерольку. – Это принесла наша почтальон, фрау Вильде. Ты ее знаешь, она совершенно одинока, ни один из ее мужчин не вернулся… Вот, держи письмо. Я когда прочитал, то не знал горевать или радоваться. Во всяком случае, никто из военных к нам не приходил.

Эрих взял в руки листок бумаги с печатным текстом. Такие он уже видел. Это были похоронные извещения. Отец стал читать вслух:

– «…Сожалеем, но Ваш сын не вернулся из разведки. Он был настоящим солдатом, все его чувства и помыслы были направлены на победу Германии». Внизу подпись: майор Герд Хойс, старший фельдфебель Штефан Браун. Дата 29 декабря 1943 года».

– Вот такой рождественский подарок мы получили по почте после Нового 1944 года, – развел руками отец. – Я долго размышлял по поводу слов «не вернулся из разведки», – продолжал он. – Пытался понять, что скрывается за этой фразой. И успокаивал мать, говорил, что ты послушался моего совета, сдался русским в плен. Мы, конечно, здорово переживали. Но вспоминали тебя, ждали, надеялись. Теперь все это позади. Теперь ты дома. – Он задумался. – Стоп! – внезапно произнес он. – Есть еще одно сообщение, оно лично для тебя. – Он наморщил лоб. – Еще одно письмо. Оно, кажется, в шкафу. Его принесла лично одна фрейлейн, фамилию ее, извини, я забыл. Но ты ее хорошо знаешь. – Он тяжело поднялся, дошел до шкафа, вытащил из верхнего ящика конверт. – Вот тут написано: «Луизе Блюм», – и адрес почему-то по-английски: «Hollywood, Los Angeles, USA». Она что, американка, из Лос-Анджелеса?

Эрих ничего не понял, пожал плечами, вскрыл конверт. Три сложенных вместе листочка и торопливый почерк карандашом.

«How do you do?[12] Дорогой Эрих, привет, привет. Не могла не написать тебе, хотя ты не жаждешь поддерживать со мной связи. После войны положение мое было отчаянное. Устроилась в американской столовой под Мюнхеном. Рейхсмарки никому не нужны, долларов у меня нет, мое немецкое пение в нынешние времена никого не прельщает, в американских казино требуются красивые женщины, но для других целей. Конечно, хорошо выступать перед офицерами, но… Но нужен английский язык. По вечерам я учу этот чертов язык, учу остервенело, не хочу быть посудомойкой, не могу… Если бы ты видел мои красные руки… Нет, к такой жизни я не привыкну. Кстати, русские арестовали Грюндгенса. Он представился как генерал-интендант, что в немецком означает, как ты знаешь, главный режиссер, русские посчитали его немецким генералом, чуть не расстреляли. Потом отправили в лагерь. Вот и вся награда за искусство. Выдающегося актера в лагерь? Кошмар. Он там устроил самодеятельный театр… А куда деваться мне, не знаю… Но не будем о грустном… Недавно у меня появился ухажер. Он не генерал, и даже не лейтенант, а всего лишь сержант. Увы, в этой столовой нет высоких офицеров, а мне далеко не двадцать. Но, главное, он живет в Лос-Анджелесе, представляешь! Кажется, в пригороде. И зовет меня с собой. Это шанс, недели через три я уеду, билеты заказаны. Мне скоро тридцать, это не возраст, чтобы унывать, но и начинать все с нуля очень тяжело. Попробую. О Голливуде я мечтала с юности. Это рай для артистов. Только не ожидала, что предстоит поехать туда женой американского солдата. Правда, у него немножко другой цвет кожи, темный… Вот ужас!

Я была бы рада, если бы ты дал знать о себе. Приезжай в Голливуд, мой дорогой Эрих. Мне трудно расставаться с родиной. Я даже плакала… Может быть, мы с тобой сумеем показать американцам, на что способны немецкие артисты. Снимемся в паре фильмов… Заработаем кучу долларов, как тогда в Бабельсберге… Goodbye, my Darling, прощай, мой дорогой, не забывай, твоя Блюмхен, июль 1945 года».

Написано четыре месяца назад. Тональность письма и радостная, и тревожная. По всей видимости, Блюмхен уже улетела в Америку. Что там ее ждет? Попадет ли она в Голливуд? Найдет ли свое место? Это большой вопрос. Великой актрисой ее не назовешь, но пробивной талант есть. Эрих вздохнул, убрал письмо в карман.

– Ты расстроен? – озабоченно спросил отец.

– Да нет, совсем нет, – он улыбнулся. – Ты же знаешь, с фрейлейн Блюм я играл вместе в театре, снимался на киностудии в Бабельсберге. Интересная энергичная женщина, но с характером. Она, написала, что уехала в Америку. Надеется найти свое счастье в Голливуде, зовет меня. – Он помолчал. – У каждого своя судьба. За океаном может быть и рай, но только он для американцев.

Отец вытащил из шкафа всю мужскую одежду, которая имелась в доме. Эрих переоделся в знакомый отцовский выходной темно-серый костюм, взял в руки плащ. Вот и та самая зеленая фетровая шляпа. Посмотрел на себя в зеркало. Исхудавший пожилой мужчина. Гражданское платье сидело на нем, как на вешалке. Башмаки чуть не спадали. Он потерял свыше тридцати фунтов веса, почти пятнадцать килограммов.