Счастливый предатель. Необыкновенная история Джорджа Блейка: ложь, шпионаж и побег в Россию

Из дома вышли русская жена Блейка Ида и его шумный маленький терьер. Блейк повел меня на веранду. Многие стоявшие на полках книги были из библиотеки, оставленной ему в наследство близким другом и коллегой — советским агентом Дональдом Маклином. Старые переплеты без суперобложек — «Зулейка Добсон» Макса Бирбома, Фолкнер, Г. Г. Уэллс, биография Диккенса, «Жизнь и учение Карла Маркса» некоего Льюиса — соседствовали с трудами по истории голландского Сопротивления. На подоконнике стояла кукла британского бифитера в красном камзоле — возможно, как напоминание о заключении Блейка в Лондоне за государственную измену или просто как сувенир.

Ида принесла нам чай и сэндвичи с салями («бутерброды», как она назвала их по-русски). Свою порцию получила и собака, устраивавшаяся спать у наших ног. Я и Блейк сели рядом на диване, чтобы он слышал меня. Его голубые глаза покраснели. «Я вас не вижу, — уточнил он. — Вижу, что кто-то сидит, но кто это и каков человек на вид, разобрать не могу»[12].

На момент нашей встречи Блейку было восемьдесят девять лет, из всех британских шпионов, перебежавших в Москву, в живых теперь оставался только он один. Когда он прибыл в СССР в 1967 году после побега из тюрьмы, Гай Берджесс уже умер. Маклин и Филби умерли в Москве в 1980-е.

Я спросил Блейка, на каком языке он предпочитает общаться — голландском или английском. Он — по-голландски — ответил: «Когда мне выдается такая возможность — а случается это очень редко, — мне доставляет большое удовольствие говорить по-голландски. Возможно, так мне комфортнее всего». Он добавил, что по-русски говорит «с голландским акцентом. Я говорю на нем очень… хм, — и тут он на мгновение переключился на английский, — свободно. С женой, детьми, внуком, с невесткой»[13]

.

Я провел с Блейком около трех часов, пытаясь навести его на размышления об истории его жизни: от участника голландского Сопротивления во Второй мировой войне до британского шпиона и полковника КГБ. Сауэр впоследствии рассказал мне, что это интервью окажется последним в жизни Блейка. Я вырос в Лейдене, в двадцати милях от родного дома Блейка в Роттердаме. За время, что мы провели вместе, мне показалось, что язык и общие корни в каком-то смысле сблизили нас. У носителя голландского языка, живущего там, где почти никто не знает голландского — как это было в течение большей части взрослой жизни Блейка и моей собственной, — может сложиться впечатление, будто он владеет каким-то тайным языком и издалека наблюдает за всеми остальными. Когда встречаешь собеседника, говорящего по-голландски, эта дистанция сокращается. Такое взаимопонимание завораживало, но вызывало одновременно и тревогу: я не хотел поддаваться обаянию Блейка.

* * *

История Блейка сейчас известна немногим, да и то лишь в той мере, в какой можно что-то точно знать в лживом мире шпионажа. Его до сих пор окружает много тайн. МИ-6 так и не обнародовала досье агента и, возможно, никогда этого не сделает, ведь его дело поставило всю службу в крайне неловкое положение.

Вдобавок Блейка мало кто знал близко. Он с детства был одиночкой, а за те десять лет, что он был советским кротом, даже его собственной жене, несмотря на всю его любезность, стало казаться, будто он от нее отдаляется. Жена Дональда Маклина Мелинда говорила своей матери: «Наверное, можно долго быть замужем за мужчиной и так и не узнать, какой он на самом деле»[14]. Третья жена Филби Элинор писала о нем, что «никто не может подлинно знать другого человека»[15]

(с другой стороны, Гай Берджесс, выпив, любил похвастать, что он русский шпион[16]).

В свою бытность двойным агентом Блейк жил под усиленным прикрытием. Снаружи он притворялся британским дипломатом, а не британским шпионом; но если копнуть глубже — разыгрывал, будто он британский шпион, не советский. Нельзя было терять бдительность. Уже потом, в тюрьме, он постоянно втайне продумывал свой побег. Разумеется, пока он в сорок три года не сбежал из Скрабс, хорошо его знала лишь его мать Катарина. Неудивительно, что мнения сталкивавшихся с Блейком людей разнились: кто называл его приятным и обаятельным, а кто занудой.

Единственный способ понять человека в высшей степени космополитичного — обратиться к международным источникам. Поскольку своим выходом из сферы анонимности Блейк подорвал британскую национальную идеологию, его действия пытались трактовать преимущественно британские авторы, которые опирались на британские источники. В случае Блейка этот подход не годится. Он любил Британию (или Англию, как он всегда ее называл), но не был ею одержим. Самым длительным его пребыванием там стали пять лет в Уормвуд-Скрабс.

В этой книге я использовал свидетельства о раннем этапе жизни Блейка, свое интервью с ним, а также голландские, немецкие, французские и русские источники. Блейк чувствовал себя раскованнее, давая интервью не по-английски, — так ему не приходилось волноваться, что пресса побеспокоит его родных в Британии.