Счастливый предатель. Необыкновенная история Джорджа Блейка: ложь, шпионаж и побег в Россию

Но Блейк не верил, что люди должны просто сидеть и ждать, пока Господь явит им их судьбу. Напротив, они должны сопутствовать его воле, самостоятельно принимая решения[42]. Его детерминистское мировоззрение — единственное, что он сохранит на всю жизнь, — сыграет решающую роль, когда он столкнется с коммунизмом.

Блейк рассказал мне, что он помнил об отце:

У него был небольшой завод, производивший рукавицы для работников роттердамской судоверфи, и он уходил из дома ранним утром, а возвращался около восьми вечера. Тогда он заходил к нам в спальню, укрывал одеялом, целовал на ночь, и только так мы с ним и виделись. Он не отличался крепким здоровьем, потому что был ранен на войне — отравился газом. Поэтому он никогда не играл в нашей жизни столь же значительной роли, как моя мать[43].

В 1929 году дела Альберта Бехара пошатнулись из-за краха на Уолл-стрит. В 1936 году, когда Джорджу было тринадцать, хронические болезни Альберта наконец дали о себе знать[44]. До сих пор мальчик еще ни разу не встречался с родственниками отца. Они порвали с Альбертом после того, как тот женился на христианке. Тем не менее, судя по всему, Альберт сказал жене обратиться после его смерти за помощью к его сестре Зефире из Каира. Катарина Бехар так и поступила. Зефира, вышедшая замуж за богатого банкира Даниэля Куриэля, ответила ей. В ее письме сообщалось нечто, ошеломившее Джорджа: Альберт был евреем.

Эта новость пошатнула самовосприятие Джорджа. Альберт давно скрывал свое еврейское происхождение. В британской армии он называл себя католиком, роттердамским властям говорил, что он лютеранин[45], а в обществе представлялся англичанином, но не евреем[46]

.

В письме Зефиры таился еще один сюрприз: она приглашала Джорджа пару лет погостить у них в Каире[47]. Катарина, обедневшая после смерти мужа, это предложение приняла. Сам Джордж жаждал приключений.

Глава 3. Еврейский особняк в арабском городе

Наверное, Зефира Куриэль надеялась, что племянник поможет заполнить пустоту после смерти ее четырехлетней дочери[48]. Куриэли уже не раз брали под опеку беспризорников и сирот: за несколько лет до приезда Джорджа Даниэль взял на воспитание мальчика из еврейского сиротского дома в Каире и заставлял своих сыновей Рауля и Анри отдавать тому десять процентов от карманных денег. Раз в неделю сирота посещал особняк Куриэлей, где устраивались неловкие детские праздники

[49].

В сентябре 1936 года, спустя пять месяцев после смерти отца, Джордж сел на корабль, следовавший в Египет[50]. Тринадцатилетний голландец вдруг оказался в Замалеке, самом роскошном квартале Каира[51], где посреди пальмового парка стоял охрово-зеленый особняк еврейской семьи.

Рауль Куриэль вспоминал потом, что по стандартам их сословия они жили довольно аскетично: «У нас было с десяток слуг, не сказать, чтобы слишком много»[52]

. Куриэли были франкофонами: они преклонялись перед французской литературой, проводили лето во Франции и жили в отдалении от родного Египта[53]. Как писал Жиль Перро, биограф кузена Джорджа Анри Куриэля, «животом они были в Каире, а сердцем — в Париже»[54].

Хотя их предки прибыли в Египет больше века назад, паспорта у Куриэлей были итальянские (город Ливорно, где в какой-то момент сгорели муниципальные архивы, по запросу свободно выдавал итальянское свидетельство о рождении, чем и воспользовались многие египетские евреи[55]).

Куриэли устроили Джорджа сначала в английскую, а потом во французскую школу, и он быстро овладел обоими языками. К весне 1937 года в английской школе, всего через несколько месяцев после приезда в Египет, в классе из тридцати четырех человек он занимал четвертое место в табеле успеваемости. Директор писал в его школьном досье: «Его работа удовлетворительна по всем предметам и сулит дальнейшие успехи в будущем»[56].

Однако переезд из Роттердама в Каир эмоционально истощил его. В дальнейшем Блейк писал: «Я уверен, что пережил в те годы кризис самоопределения. Где же было мое место? Еврейский космополитичный дом, английская школа, отражавшая британскую имперскую мощь, к которой и я ощущал свою причастность, а в сердце — постоянная тоска по Голландии и всему голландскому»[57].