Се плоть моя… Се кровь моя. Одесские рассказы и не только

– Ну, держись, гражданин осужденный, не попадем – у нас сроку жизни на два выстрела. Гильза сама выскочит, ищи второй снаряд.

– ОФ?

– ОФ…

В принципе, «бехе» бронебойного много, осколочно-фугасный может ее и пошинковать, и даже опрокинуть, если близко влепить. Белоснежка держал, держал, держал ее в прицеле… Встал за станину… Короткий рывок…

«Рапира» подпрыгнула на своих раздвинутых ножках, из «сотейника» – дульного тормоза необычной формы – вырвался клуб пламени. Боцман на миг даже ослеп.

– Снаряд! – заорал Белоснежка, опять перепрыгивая через станину и прикладываясь к прицелу.

– Бегу, бегу, – бормотал себе под нос Боцман, уже жалея, что остался на позиции.

– Выстрел! Снаряд!

Скорострельность «рапиры» – двенадцать выстрелов в минуту, это если расчет полный и обученный. А если двое и оба работают в первый раз? Ну хорошо, один в теории изучал артиллерию и даже стрелял из полевых гаубиц образца двадцать третьего года. И что?

Но они успели выпустить пять снарядов, перевернули «беху» и положили пехоту, ну, ту, которая не успела свалить.

И в этот самый момент, когда атака была отбита, когда загорелась БМП-2, когда были выбиты последние стекла в ближайших домах, с левой стороны этого слоеного пирога выползли из тумана напуганные юные украинские армейцы. Тоже пять человек, только у них ефрейтор командовал. Они ползли по перемешанному с глиной снегу, а когда увидели двоих, стрелявших из орудия, с перепугу открыли огонь.

Российский пиксель Белоснежки и черная униформа Боцмана дали повод в очередной раз заявить украинским СМИ, что на Донбассе воюют только зэки и российские войска.

Хорошо, что Белоснежка оставил в штабе свой украинский паспорт…

А разведданные Рюрика, как это часто бывает на войне, слегка запоздали.

Кальсоны

Рассказ

На мосту через Первый городской пруд стояли две женщины.

Первая женщина была сурова и мрачна. Она недавно разменяла второй десяток, а еще ей задали сочинение на тему «Моя семья в годы войны». В этом году отмечали сорок лет со дня Победы и лучшие сочинения отправлялись на городской конкурс. Женщина была мрачна, потому что дедушки у нее не было, а бабушка не воевала.

Вторая женщина лет шестидесяти улыбалась и разглядывала уток, плавающих по апрельской воде. Гордые селезни вытягивали отливающие бирюзой шеи, стараясь привлечь внимание сереньких неприметных уточек. Уточки кокетливо трепетали хвостиками и делали вид, что сбегают от ухажеров.

– Вот бабушка, ну почему ты не воевала? Я же сейчас сочинение не смогу написать.

– Ну я же тогда не знала, что ты у меня будешь и тебе придется писать сочинение. Если бы я знала, то обязательно бы взяла автомат в руки и пошла бы воевать с немцами.

– Мне же двойку поставят, как ты не понимаешь?

Бабушка опять улыбнулась и сказала:

– Пойдем уточек покормим? У меня городская есть, специально купила.

– Я что, маленькая какая? Я уже пионерка, между прочим! И даже председатель совета отряда! И сейчас не смогу написать самое важное сочинение в году! – от досады четвероклассница аж топнула ногой.

– Мост сломаешь, – мягко сказала бабушка. Внучка отвернулась. В глазах ее дрожали слезы.

– У тебя даже медалей нет! – обиженно сказала девочка.

Бабушка вздохнула. Положила натруженную жизнью руку на плечо девочки.

– Есть, хорошая моя, есть.

– Откуда? Правда? А почему ты никогда их не носишь? А ты мне покажешь? А за что ты их получила? А какие они?

– Уточек пойдешь кормить, тогда расскажу.

* * *

Уток немцы съели в первый же день оккупации. И не только уток. Куриц, гусей, поросят, телят – резали всех. Только собак стреляли. Станица стояла на большом шляхе, немец через нее и пер летом сорок второго. Войска шли густым потоком. То там, то тут слышны были выстрелы и крики. Крики и выстрелы. На людей немцы внимания не обращали. Отпихивали только баб ногами и прикладами, когда те вцеплялись в корову-кормилицу.

Перед отходом Красной армии колхоз лишь частично успел эвакуировать свои стада. Что не успели – раздали по хатам. Не помогло. Запылённые немцы со стеклянными глазами заходили в хаты, брали, что нравилось, и так же уходили. На смену им приходили другие. Потом третьи, четвертые. Через неделю серо-зеленый поток начал иссякать. И с каждым днем они становились все злее и злее. Брать было уже нечего. Ничего не осталось. Постреляных собак унесли в ближнюю балку. Вдоль дорог летал гусиный пух и куриные перья. Но хоть не насильничали. К концу августа привезли полицейских – вот от тех да, девок приходилось прятать. Днем они еще ничего были, пока трезвые. А вот вечером… Две недели девки по погребам сидели. Бабы за них отдувались. И хоть среди полицейских были свои, казачьи, но дедов они не слушали. Хорошо хоть, не стреляли, в отличие от иногородних. Но плеткой пройтись могли. Через две недели полицаев перевели в другую станицу, стало поспокойнее. А в апреле-мае сорок третьего бабы рожать начали. Много тогда на погосте приспанных подушками младенцев поселилось. А которым бабам похоронки пришли – там в хатах прибыль оставили.

* * *