Се плоть моя… Се кровь моя. Одесские рассказы и не только

Подполковник Токаренко прикрыл голову щитом, по щиту ударил камень. Кусок брусчатки прилетел из-за огненной стены. За ней прятались суки, подходя все ближе и ближе к его пацанам.

Еще чуть-чуть, и начнется…

Пацаны стояли плечом к плечу, повернувшись к врагу боком. Это не только техника, это не только тактика – это еще и понимание того, что ты тут не один.

Уверенность.

На мгновение подполковнику показалось, что он смотрит американский фильм. И сейчас из пылающей стены выйдет Барлог с огненным кнутом, а за ним стая гоблинов.

Где же Гэндальф?

Еще один камень ударил в щит, затем еще и еще…

Парни стояли под каменным градом, не шевелясь, только пригибая головы, прикрывая друг друга щитами. Звуки ударов слились в сплошной гул. Время от времени кто-то падал, шеренга смыкалась, раненого оттаскивали в тыл. Иногда падали от удара в спину медики – у них не было щитов.

А «того» приказа все не было.

Простого… обычного приказа: разнести эту сволочь к чертям собачьим… чтоб им повылазило чирьями по всему тылу!

Был другой приказ…

Стоять и не пропускать. И не поддаваться на провокации. И поэтому оружия нет. Только каски, только щиты. Ну и дубинки. Когда подполковник был курсантом школы МВД, эти дубинки называли демократизаторами. Эх, сейчас бы этим демократизатором, да тому курсанту. Дожили, что всякая сволота в мента коктейлем Молотова кидает… и ничего!

– Комбат! – крикнули подполковнику. – Комбат, фрицы идут!

«Фрицами» здесь называли тех, кто был по ту сторону огня.

Токаренко чертыхнулся, бросился вперед.

Туда, где первой шеренгой стояли совсем мальчишки.

Мясо.

Ценой своих жизней, своего тела срочники-вэвэшники прикрывали собой профессионалов. Профи нужны для атаки. Мясо нужно для обороны. Цинизм войны.

А здесь война?

Здесь – война! Эти там, под свастикой. Токаренко тут. Под… под чем ты, товарищ подполковник?

Вместо камней полетели бутылки. Они глухо лопались о щиты, горящий бензин брызгами летел на «сферы» пацанов. Пацаны падали, их закидывали снегом, накрывали одеялами. Оттаскивали. Шеренга смыкалась, постепенно редея. Некоторые вставали, трясли головой, надевали закопченные каски и… И, улыбаясь, возвращались в шеренгу, держа удар, как его умеют держать славяне. «Две тысячи шестьдесят девять», – вдруг вспомнил Токаренко точное число украинских героев прошлой страны. И будет ли две тысячи семидесятый?

– Комбат! – закричали слева. – Батя!

Шеренга прогибалась, отступая от огненного шквала. Еще немного, и…

Приказа – нет.

Ты тоже – мясо, подполковник. Или две тысячи семидесятый?

Прямо перед ним о шлем бойца разбилась очередная бутылка. Пламя медленной струей потекло по рядовому, тот отбросил щит, сорвал каску, упал лицом в грязный, перемешанный берцами снег.

Подполковник бросился прыжком вперед, перепрыгнув через горящего. В его щит снова ударил камень.

– В атаку! – заорал комбат, прикрывая собой и щитом горящего пацана.

Шеренга сорвалась молча, без улыбок и криков. Работали по всем. Кто стоит на пути – тот враг. Сдерживали себя что есть силы. Чтобы не убить. Чтобы не покалечить. Ведь приказа нет…

Через пять минут все было кончено. Пленных оттаскивали в автозаки. Обожженных и раненых – в «скорые».

Токаренко зло сплюнул на изувеченную мостовую. Долго глядел на марево огня. Оттуда доносилось нестройное: что-то про саван каким-то героям. Обернулся, резко сказал:

– Офицеров в первую шеренгу.

– Товарищ подполковник, но…

– Это приказ.

А настоящего приказа все не было и не было…

Везунчик Корж

Рассказ

Мирону Коржу везло всегда. С самого детства и даже раньше.

Отец Мирона, Тарас, бил жену смертным боем каждые выходные. Это у него таким ритуалом было – выпить в шинке горилки добрых чарок штук десять, закусить цибулей с салом, вернуться домой и бить жену. За что? А за то, что порченная досталась, крови на простыне не было. Ну и так, для воспитания. Бабу надо в узде держать. А то что беременная – так что, дидовы обычаи нарушать?

Вот в одно святое воскресенье и повесилась Ганна. Тарас пришел из храма, нашел жену в петле. Зараза такая, прямо под иконами повесилась. С досады пнул ее в живот. Тут Мирон и полез на белый свет. Повезло, что повитуха в соседках жила.

И ведь выжил Мирон. А мамка – нет.

Странно, но отец Мирона не бил. Но и не привечал. Внимания не обращал – растет и растет. С малых лет в пастухи, потом к кузне было прибился, но долго там не удержался – дышать не мог у горна. Но так ничего, жил. Правда, дивчины его не привечали, когда подрос. Некрасивый вырос. Ну, оно и понятно – недоносок с впалой грудью.

Так бы и жил Корж, не подозревая о своем везении, если бы не война.

Первый раз его призвали в сентябре тридцать девятого. Но польский подпоручник не успел призывников даже до Львова довезти, как война кончилась. Пришли красные москали, навоняли бензином, поломали танками забор у старой Гарпыни – правда, починили потом, а подпоручника заарештувалы. Призывников же распустили по домам.