Секретный террор

Длинная комната. Стоят три стола, отделенных деревянным барьером от посетителей. За первым столом сидит дежурный комендант. Темно-синяя фуражка с красным околышем, защитного цвета гимнастерка, неизменный револьвер на ремне через плечо. Темно-синие жандармские брюки заправлены в сапоги. У дверей стоит красноармеец с винтовкой.

— Товарищ дежурный, отправьте эту женщину под конвоем ко мне наверх, — обратился я к коменданту.

— Слушаю, товарищ Агабеков!

Я вышел из комендатуры. Уже в дверях я слышал грубый голос дежурного:

— Ваша фамилия, гражданка? — это он заполнял для нее пропуск в здание.

— Итак, гражданка, вам, я полагаю, запираться уже нечего. Скажите, где у вас спрятан товар и кто вам его доставляет? — спросил я.

Женщина сидела на стуле предо мной с бледным лицом, но она уже несколько пришла в себя и, видимо, приняла какое-то решение.

— У меня нет никакого товара, — ответила она.

— Как нет товара? А что же вы мне собирались продавать? — спросил я.

— Я только была посредником у другого человека. Если я продала бы товар, то взяла бы у хозяина. А у меня самой товара нет. Можете обыскать мою квартиру, — с жаром проговорила она.

— Ну, мы это сделаем без вашего предложения, а пока в таком случае скажите, у кого же вы должны были взять товар? — задал я вопрос.

— Ну, а это — хоть расстреляйте меня на месте — не скажу. Ни за что не скажу! — уже истерично кричит она.

— Что же, придется вам посидеть в подвале, пока не скажете, — спокойно сказал я.

— Товарищ красноармеец, — обратился я к часовому, сопровождавшему женщину ко мне и ожидавшему у двери, — отведите гражданку обратно в комендатуру, и пусть ее посадят до моего распоряжения.

Красноармеец подошел к женщине. Она встала и направилась к двери; однако, не дойдя, она резко повернулась и, рыдая, говорит:

— Ах, не сажайте меня в подвал. У меня ребенок, что я буду делать? Господи, Господи! Я все скажу, только не сажайте.

— Так, я вас слушаю, — сказал я, приглашая занять место.

— У меня нет товара. Товар принадлежит Ахун-баю, кашгарскому купцу, который давал продавать мне на комиссию. Я бедная женщина, у меня ребенок. Нечем жить, — говорила она с трудом, сквозь рыдания.

— Скажите адрес Ахун-бая, — требовал я.

— Он живет на Урбе, — называет улицу. — Только, ради Бога, не сажайте меня в тюрьму.

— Хорошо, я должен проверить ваши показания, но я предупреждаю вас, что за контрабандную торговлю следует три года тюрьмы, и вы их получите, если сказали неправду. А если вы сказали правду, то мы посмотрим, что можно сделать для вас. Сейчас же вы посидите в комендатуре, пока я проверю ваши показания.

Через полчаса я, снабженный ордером на обыск и арест, подъехал к ее квартире. Калитка была незаперта. Пройдя двор, я вошел в коридор и увидел направо кухню. Стоя у шипящего примуса, худенькая девочка лет двенадцати, надев передник матери, что-то размешивала в кастрюле.

— Как тебя зовут, девочка? — спросил я, подойдя к ней.

— Ольга, — ответила она, продолжая свое занятие.

— А что ты делаешь, Ольга? — спросил я.

— Мамы нет дома, и я смотрю за обедом, чтобы не пригорел, — ответила она.

— А где твоя мама? — опять задал я вопрос.

— Она ушла в город и придет к обеду. А ты можешь подождать ее, — предложила она, — она скоро придет.

Я смотрел на эту девочку, ожидавшую свою маму к обеду. Мысли роем неслись в голове. Глядя на ее русую головку, я думал: «А что она будет делать, если ее мама не придет к обеду ни сегодня, ни завтра, ни через год?» Я вспомнил, что мне нужно сделать обыск. Но как? Как я мог делать обыск, раскидывать в комнатах вещи в присутствии этого ребенка, ожидавшего мать к обеду? Нет, ни за что!

— Нет, Ольга, я пойду, а ты смотри за обедом, — сказал я, гладя ее мягкие русые волосы.

И в первый раз за всю службу я не выполнил своего долга. Я ушел, не сделав нужного обыска.

Я остановился в одном из узких переулков Урбы у обитой жестью калитки и постучал. Через минуту за дверью послышались шаги, и калитка открылась. Передо мной стоял маленького роста смуглый кашгарец, на лице которого при виде меня выразилась жалкая улыбка.

— Вы гражданин Ахун-бай? — спросил я по-русски.

Он мотнул головой.

— Я сотрудник ОГПУ и имею ордер на производство у вас обыска, — сказал я, перешагнув порог.

— Пожалуйста, — ответил он и начал беспомощно суетиться передо мной. — Только я вас прошу, пожалуйста, делайте все потихоньку, чтобы моя жена не слышала. Она лежит больная.

— А что с ней? — спросил я.

— Она вчера родила мальчика, — ответил он, и на минутку на его лице показалась счастливая улыбка.

Я ему не поверил. Наверно, это трюк, чтобы получше запрятать контрабанду. Я пошел вперед и открыл первую дверь. Полутемная комната. Прямо на полу постелена постель, в которой лежит еще молодая женщина с бледным больным лицом. Рядом с ней что-то копошится и издает писк. С другой стороны сидит другой ее ребенок, мальчик лет четырех. Он смотрит на меня своими черными большими глазами, держа палец во рту. Я выскочил из комнаты и закрыл за собой осторожно дверь.

— Слушай, Ахун-бай… — обратился я к кашгарцу, и мы с ним говорили целый час.