Секреты Достоевского. Чтение против течения

Идея, которую развивает Достоевский, глубже, чем кажется, поскольку на самом деле он не дает никаких материальных доказательств невиновности Сони – невиновности, которая, конечно, не ограничивается простым правонарушением, в котором ее обвиняют, но которая кроется в центральном парадоксе романа – целомудрии проститутки. Откуда мы знаем, что она не взяла эти деньги? Без веры читателя в добродетельность Сони (и, разумеется, по аналогии, без религиозной веры) преображение невозможно и мы остаемся в мрачном и падшем мире, над которым владычествуют смертные грехи. Для нас эта вера – очевидная данность; зная о Соне то, что знаем мы, мы не можем поверить в ее виновность. Но мы находимся в особом положении. На уровне повествования Достоевский разыгрывает драму веры: истина выше материальных доказательств, и она становится доступна через веру. Внешняя вера, видимая оболочка праведности – удел сильных мира сего: тех, кто богат, защищен законом, хорошо одет. Глубинная истина, мир Божьей благодати, скрыта в тех, кто внешне выглядит падшим и грешным: в бедняках, в преступнике, в проститутке, в тех, кто одет в лохмотья. Внешняя истина есть ложь, метонимически воплощенная в многослойной одежде, которая защищает внешне праведных людей вроде Лужина от осознания собственной греховности[81]. Соня, говоря словами Катерины Ивановны, «свое последнее платье скинет, продаст, босая пойдет» [Достоевский 19726: 304], чтобы дать деньги кому-то, кто в них нуждается (например, Лужину); невозможно себе представить, чтобы она их взяла. Но праведность Сони – это вопрос веры, которую способны разделить лишь те, кто глуп (дети), слеп (Лебезятников), слаб здоровьем (Катерина Ивановна), грешен (Раскольников) или ничего не понимает (сама Соня, которая смотрит на все прямо, широко раскрытыми глазами, но не понимает: «Я не знаю… Я ничего не знаю…» [Достоевский 19726: 301])[82]. Так и выходит, что правда о невиновности Сони зиждется целиком и полностью на свидетельских показаниях человека со слабым зрением – «у него почти постоянно болели глаза» [Достоевский 19726: 279], – который во время разговора Лужина с Соней старался держаться поодаль, но тем не менее заявляет, что всё слышал и видел [Достоевский 19726: 288]. Чтобы мы не упустили этой важной детали из виду, Достоевский подчеркивает ненадежность зрения Лебезятникова даже в тот момент, когда его персонаж свидетельствует об истине: «То значит, что вы… клеветник, вот что значат мои слова! – горячо проговорил Лебезятников, строго смотря на него своими подслеповатыми глазками» [Достоевский 19726: 305] (курсив мой. – К. А.). Лебезятников является носителем истины, но это не та истина, которую можно выразить словами. Он совершает неэтичный и неэффективный поступок – обвиняет виновного.

Благодать зиждется на вере. Вне сакрального пространства, созданного Достоевским для этого мига откровения, торжествует мирская истина Лужиных. Ибо, несмотря на очевидное подтверждение невиновности Сони, спровоцированный клеветой Лужина скандал приводит к тому, что Катерину Ивановну с детьми выселяют из квартиры, что ускоряет ее кончину и вынуждает Соню вернуться на панель. А Лужин? Он избегает наказания[83]. Безо всякого сомнения, благодаря своей расчетливости он можег рассчитывать на успешную карьеру в юридических кругах Санкт-Петербурга – города, носящего имя его покровителя. Хотя читатель разделяет веру Сони, Раскольникова и Катерины Ивановны в невиновность Сони, принимаемая нами в качестве истинной версия событий основана исключительно на устных показаниях свидетеля с неважным зрением, который находился вдалеке от того, что, по его утверждению, видел, на всем протяжении романа был весьма неравнодушен к оклеветанной девушке и (приходится предположить) желал и любил ее. Как это свойственно романам, роман Достоевского зависит от «приостановки неверия» читателя, от нашей веры в то, что рассказывает автор[84]. Таким образом, эта ключевая сцена в романе Достоевского содержит таинственное и невидимое, но имманентное чудо религиозной веры и преображения[85].