Секреты прессы при Гобачеве и Ельцине

— В конце концов вся наша жизнь — Прощание с иллюзиями. Когда-то я внутрен не рукоплескал „перестройке“. Я почти молился на Горбачева. Я думал: вот нако нец я возьму и разогнусь. Теперь я знаю другое: никто не преподнесет мне свобо ды и независимости. Путь к свободе пролегает через все, что мы прожили, — через компромиссы с совестью, через лагеря, через ненависть. Толстой говорил, что за его долгую жизнь было несколько Толстых, а истинный — только в последние годы жизни. В общем-то это верно в отношении любого человека. За последние два года я стал другим Сагалаевым. Может быть, не таким, каким я хотел бы. Но мне кажется, что я избавился от многих черт, за которые может быть стыдно.

— От каких, например?

— Ну, прежде всего от готовности идти на компромисс с совестью. Мне кажется, что сейчас я в значительно меньшей степени на это способен.

— Вы уверены, что порвали с партийным кланом?

— Недавно меня спросили: как я поступлю, если мне предложат пост на ЦТ? Я, конечно, не могу дать стопроцентную гарантию, что откажусь. Человек слаб, а во мне амбиций и честолюбия еще достаточно много. Меня утешает только одно: этого искушения не будет, „они“ мне больше ничего не предложат.

— Значит, „они“ в вас как в своем человеке абсолютно разочаровались?

— Абсолютно. Для них свой тот, кто на кухне говорит одно, на трибуне — другое, а поступает вообще совсем иначе. Это их корпоративная этика Системы. Самый главный порок — непредсказуемость. И они уже точно знают: Сагалаев может что-то выкинуть. Он сядет на пост, на верхушку, на поликлинику — и вдруг вообразит, что он свободен. Будто он и вовсе не продавал себя.

— Когда же в вас разочаровались окончательно?

— Все накапливалось постепенно, „12-й этаж“ дважды обсуждали на политбюро, „7 дней“ фактически сняли решением политбюро. Когда меня из „молодежки“ пересадили в кресло главного редактора „Времени“, это был как бы шанс исправиться и уестествиться в системе. Ведь системе нужны толковые, профессиональные люди. А я — без ложной скромности — довольно хорошо делаю то, за что берусь.

— Этим и объясняется карьера мальчика из Самарканда?

— Этим. Я был замечен, мне была отведена роль. Система построена по биологическим законам. Ей требуются не только исполнители и рабы. Нужны и жрецы, и охранители, и вожаки. И генераторы идей тоже нужны. Я трезво оцениваю свои творческий потенциал. И свой потолок тоже знаю. Но во мне есть одно безусловное качество: я умею распознавать талантливых людей и ценить их.

— Но почему же у этих талантливых людей — Любимова, Политковского, Листьева, Митковой — кроме благодарности не раз было ощущение, что вы бросали их в самый трудный момент?

— Если они действительно так считают, то просто по-хорошему наивны. Понимаете, я, как все, веду борьбу с самим собой. У меня тоже есть элементарное желание выжить. Но все дело в том, что люди прощают слабости себе, а не лидеру. Чего от меня хотели? Чтобы я шел на костер? А они — пошли бы они за мной? Пусть вначале ответят себе на этот вопрос. Во-первых, я не уверен, что они пошли бы. А во-вторых, я этого ни от кого и никогда не требовал. Требовали только от меня..

— Что значит „идти на костер“?

— В нашем „совковом“ понимании это значит остаться без работы, потерять возможность влиять на какие-то общественно значимые процессы.

— А „не влиять“ — так вы себя не мыслили? Вас бы не удовлетворила карьера рядового журналиста?

— Я фаталист. Я верю в то, что жизнь расставляет людей, как должно. Моя судьба, наверное, сложилась оптимально. В юности я работал в областной газете, писал стихи, даже мечтал стать писателем. Но мой собственный вкус вошел в конфликт с моим творчеством. Наверное, организация творческого процесса — то, чем я занимался большую часть жизни, — получается у меня лучше всего.

— Вы никогда ничего особенного не теряли. Перемещались по горизонтали. Вам ни когда не было так уж плохо.

— А вы очень хотели бы, чтобы мне было плохо, чтобы я прошел полосу неудач или лучше — через трагедию? Внешнее благополучие — оно внешнее и есть. Главное, как известно, — это покой и воля. И в этом смысле я несчастнее многих. Не могу сказать, чтобы я нес в себе какой-то невыносимый груз. Но есть вещи, которые невозможно изменить, от которых невозможно освободиться.

— Так, может, лучше простить себе все и начать нормально жить, как бы с нуля?