Семь эпох Анатолия Александрова

То есть очень даже не исключено, что белый пулемётчик Александров мог в той схватке скосить героического будущего маршала Советского Союза. И своего будущего друга и начальника, министра среднего машиностроения СССР Ефима Славского…

Из этого с высокой степенью вероятности реконструируются время и место упомянутого Анатолием Александровым эпизода с противостоянием конной лаве красных. По крайней мере, в нём также участвовала 13‐я генерала Андгуладзе дивизия.

Это должно было случиться летом 1920 года, когда армия Врангеля вырвалась в степи Таврии из бутылочного горлышка Крымского полуострова благодаря десанту на Мелитополь того же 2‐го корпуса, которым тогда командовал Яков Слащёв. В десанте тоже были задействованы 13‐я и 34‐я пехотные дивизии.

Правда, дивизии эти были размером со счётный батальон: например, в 13‐й по состоянию на 1 августа в строю было 494 солдата при 35 пулемётах. А потому наступление развивалось ни шатко ни валко: похоже, что генерал Слащёв сам не верил тому, что при таких силах его диверсия может принести более чем тактический успех. Однако через небольшое время тактический успех обернулся оперативным: 28 июня на белых вылетел конный корпус Дмитрия Жлобы. В ответ Слащёв организует не сплошную, как можно было бы ожидать, а очаговую оборону, когда отдельным частям приказывалось держать те или иные опорные пункты, а честь окружения и уничтожения противника возлагается на конницу.

Вот там и должен был лежать юнкер Александров, судорожно сжимая ручки пулемёта и ожидая команды «Огонь!» перед мечущимися по степи окружёнными конниками Жлобы…

А потом дойти до Крыма. Потом до Севастополя. Потом до допросной Особого отдела 6‐й Красной армии.

А потом – всё-таки до дома…

<p>Часть 2</p><p>Эпоха поиска</p>

<p>Глава 1</p><p>Будем жить</p>

Юнкера Александрова спасло чудо. Комиссарская милость. Или то, что он успел пройти своё чистилище еще до того, как обрушилась на замороженный Крым 1920 года бешеная волна большевистской мести в лице восьми «чекистских троек» и особых отделов 6‐й, а затем 4‐й Красных армий. Те уже выносили приговоры даже без допросов, просто на основании того, что написали сами белые офицеры в своих регистрационных анкетах, и в графе «В чём обвиняется» просто отмечали: «доброволец», «штабс-капитан», «казак».

«Юнкер»…

Крайне скупой рассказ Анатолия Петровича о том, как ему повезло не оказаться в доме № 24 по Чесменской улице, где располагалась Севастопольская ЧК, приводит со ссылкой на своего двоюродного брата Е.Б. Александрова Пётр Анатольевич Александров: «…вскоре попал в облаву и оказался вместе со многими захваченными в каком-то подвале. Захваченных вызывали одного за другим на допрос и немедленно убивали – оставшиеся слышали выстрелы. Дядю вызвали на допрос в свой черед. Допрашивала его какая-то девица в «кожаной тужурке», которая прониклась сочувствием к дяде (бывшему очень красивым и рослым молодым человеком) и молча показала ему на некий черный выход наружу, каковым он и воспользовался незамедлительно». [1, с. 15]

И с новыми легальными советскими документами и пропуском домой Анатолий Александров отправился в Киев. Чтобы вплоть до «гласных» восьмидесятых годов не вспоминать о своём участии в Гражданской войне и о крымском спасении.

Вот только, по свидетельству родных, всю жизнь опасался, что этот жизненный эпизод в КГБ знают и в нужном для себя случае извлекут на свет…

История действительно мелет медленно, но верно. Практически все, кто был причастен к бессудному уничтожению сдавшихся на милость врагов, сами кончили у расстрельной стенки. Те же начальники Особого отдела 6‐й армии Николай Быстрых и Особого отдела 4‐й армии Артур Михельсон, подписавшие сотни расстрельных приговоров, были казнены в 1939 году. И дела на них были начаты уже после кровавых метелей ежовщины, при Берии, который, возглавив НКВД в ноябре 1938 года, как раз начал серьёзно замедлять колесо репрессий. То есть, похоже, Лаврентий Павлович по меньшей мере не стал останавливать карающий замах «органов» в отношении проводников красного террора в Крыму.

На это же намекает и история с Иваном Папаниным, нашим знаменитым полярником, который в 1920 году был комендантом Крымской ЧК и, значит, приводил в исполнение приговоры «троек». Папанину, который как раз весною 1938 года вернулся из выдающегося и с научной и с политической сторон дрейфа станции «Северный полюс», уже ничего не грозило. А вот его младшему коллеге, ученику по искоренению офицеров и контрреволюционеров, начальнику УНКВД по Москве и Московской области в период с сентября по декабрь 1938 года Александру Журбенко, не помогла даже апелляция к совместной «работе» в Крыму с Иваном Дмитриевичем. Расстреляли его в феврале 1940 года. И, кстати, до сих пор не реабилитировали. [239]

В общем, догнала крымская бойня и её исполнителей и вдохновителей. Из тех, что на виду, разве только Папанин и Раиса Землячка-Залкинд-Самойлова умерли в своей постели…

* * *

О чём мог размышлять Александров, добираясь через места недавних своих боёв домой?