Серебряные трубы

— Старинку про Суворова в народе сказывают, как он в наши края гостевать приезжал. Может, по нраву придется, так вы запишите на бумагу. Это надежней, чем держать в памяти.

Мы посадили старика за стол, сели рядом и услышали от него старинный сказ о полюбившемся народу полководце:

— Было то близко от родового села Александра Васильевича, от Каменки, — начал дед глухим голосом, совсем тихо свой рассказ и, словно вспоминая старину, закрыл глаза.

Много годов в Каменку не заглядывали Суворовы. Стоял на пригорке барский дом, ветшал; приказчики мужиков муштровали, оброк с них правили. Все бы ничего, да рядом с Каменкой, верстов за пятнадцать, жил в своем имении помещик, да такой охальник, такой душегуб. Смекнул он: вот уж сколько годов не наезжают суворовские господа в усадьбу, знать, можно своевольничать, свой нрав тешить.

Случилось так, что в одном месте, совсем у Каменки, покос того помещика узким бережком забрел в самые земли Александра Васильевича. Сколько Суворов денег сулил за этот бережок, ничего не получалось, наотрез отказывал.

— Моя, говорит, земля! Что хочу, то и делаю!

Так через тот бережок с покосом он половину каменских мужиков чуть по миру не пустил. Что ни день, то конь, то корова, а то коза, нечистый ее забодай, забредут на покос душегуба. А он только и ждет того. Сейчас за расправу: «Плати за потраву, а не то скотину у себя оставлю».

Ворчат мужики, плачут бабы, а он ласково так приговаривает:

— А ты плати, православная душа, плати; дни стоят теплые, погожие, лошадка тебе нужнее, чем мне, и коровка нужна, молочка деткам надоить, напоить их, сироток горемычных.

Мужики скрипят от злости зубами, но платят, выхода нет.

Вот так, в одночасье, забрал он на своем покосе конягу отставного солдата. В гренадерах у Александра Васильевича Суворова ходил тот солдат, а теперь мужиковал — крестьянство вел, хлеб сеял, землей кормился. Одна коняга у него в хозяйстве, да он сам, да женка, да деток четверо, мал мала меньше.

Вызвал помещик солдата к себе, отчитал хорошенько и правит с него полтину за потраву.

— Не заплатишь завтра поутру, лошадь твою задержу до полной отработки, а тебя розгами отдеру, порядок, чтобы, значит, знал.

Солдату лошадь, ох, как нужна! Самый покос идет! А полтины нет!

— Ты, барин, отдери меня розгами, сделай такую божескую милость, а коня дай, покос на дворе. Откошу и тебе отработаю! — поклонился солдат барину.

— Сначала отработай, православная душа, а там коси на здоровье! — посмеивался барин. — Спину драть тебе все едино буду, не трави покос, доглядывай за скотиной.

Что тут делать? Ложись да помирай! Да на ту пору прослышал солдат, что в Кончанское село пожаловал сам батюшка, Александр Васильевич.

Недолго думал солдат, взял да и махнул в Кончанское.

Идет он полями, лугами, мимо озер, леса многоверстные позад себя кидает. Глядит: травы наливаются, колос колосится, полевой цветок синеет, головкой кивает, внизу, в траве, кузнечики чиркают, а в голубом небе — птица заливается: славит день да труд человеческий.

Тишь кругом, ни души, только ветерок шепнет словечко и смолкнет.

«До чего же хорошо на свете, — думает солдат, — а ты вот иди, правду ищи. Сколько воевал, сколько крови своей пролил за родную землю, сколько наград получил».

— Где же ты, правда? — спрашивает солдат у леса, у озера, у степной былинки. Но молчит лес, молчит озеро. Уснула былинка.

Шагает солдат, пот сквозь рубашку пробивается, ноги дрожат от усталости. Тяжело идти! Но тяжелее барскую неправду терпеть.

Шагает он. Вон уж Кончанское на холме раскинулось, а вот и двор фельдмаршала. Пришел солдат.

Видит, на крыльце камердин Суворова, Прохор Иванов Дубасов, сидит, семечки грызет.

— Прохор Иваныч! — шепнул солдат, — окажи милость, допусти к отцу родному.

— Нельзя! Александр Васильевич спать изволит.

— Скажи, старый солдат пришел, с жалобой!

Прохор Дубасов встал, сошел с крыльца и поглядел в покрытое морщинами лицо солдата.

— Эге, да ты, никак, наш? — потрепал Дубасов солдата по плечу.

— Ваш, Прохор Иваныч, Измаил вместе брали!

— Ты, брат, обожди малость! Александру Васильевичу пора вставать, пойду сбужу его.

С этими словами Прохор ушел в дом и скорым часом вернулся на крыльцо, пропуская вперед себя Суворова.

— Старый солдат, говоришь, пришел? Старого солдата, Проша, надо принять, чай, вместе воевали! — говорил тот, позевывая, и, взглянув в упор на солдата, выпалил:

— Да ты не из гренадеров ли моих будешь, кавалер?

— Так точно! Игнат Гренадеров, правофланговый второй роты Копорского полка! — отрапортовал солдат.

— Говори, Игнат, с чем пожаловал?

Так, мол, и так, обижают, отец родной, твоих чудо-богатырей, — не выдержал солдат — и все, что наболело у него, выложил тут, ничего не утаил.

Обомлел Александр Васильевич, зашелся весь от гнева.

— Проша! — кричит, — готовь коней, в гости поедем, в Каменку, к Кузьме Ерофеичу! А служивому запряги телегу, дай меру ржи и рубль деньгами.

Верный личарда Александра Васильевича, Прохор Дубасов, сверкнул на солдата глазами — знай, мол, наших! — и ушел исполнять приказ.