Серебряные трубы

Двадцать два года собирал учитель средства, готовился к сооружению памятника и все не мог приступить к делу. То не хватало средств, то не могли достать бронзу. На этом едва не закончилась вся история.

Трудно приходилось учителю. Порой он хотел махнуть на всё рукой и заняться другими делами, но не позволяла совесть. И когда, казалось, дело приближалось к концу, когда уже готовились заказывать в Петербурге проект монумента, — Николай Григорьевич прочитал в газетах, что военные историки столицы получили «высочайшее соизволение» на сооружение памятника. Но его наметили поставить не в Измаиле, а на Рымникском поле сражения, на месте блистательной победы суворовских войск над турками в 1789 году. На сооружение этого памятника правительство отпустило средства.

Прочитав это известие, Громов растерялся.

— Как же так! — разводил он руками. — Выходит, что двадцать с лишним лет трудов, хлопоты, переписка, проекты, подготовка — всё по боку! Никому не нужно!

Он прочитал газету во второй и в третий раз. Успокоился.

«Хорошо, — рассуждал он, — допустим, нам не удалось пока поставить в Измаиле памятник бессмертному подвигу русских людей. Это так! Зато другие оказались более удачливыми. Их старанием поставят не менее величественный монумент. Он отметит важное в истории нашего народа событие. Обидно только, что этот монумент соорудят за пределами нашей родной страны, в Румынии. Мало кто из русских людей увидит его. Зато он расскажет о славе русского оружия другим народам. Пусть они узнают, как русские солдаты дрались с турками, освобождая румынский народ от турецкого ига».

Много передумал в этот раз Николай Громов. И расстроился он и порадовался, а главное, решил не складывать оружия, не сдаваться.

«Никто же не распускает комитет. Никто не запрещает ставить монумент в Измаиле, — думал он и решил: — Надо работать!»

Приближалась сто двадцать пятая годовщина того дня, когда Суворов, имея под своим командованием около двадцати пяти тысяч солдат, разбил на реке Рымнике стотысячную армию турок. Громов понимал, что в такое время не до Измаила. Сейчас все внимание должно быть обращено не на Измаил, а на Рымникское поле сражения.

Он узнал, что сооружение памятника для Рымника поручено одесскому скульптору Эдуардсу, дипломанту Российской академии художеств, ваяния и зодчества. Эдуардса торопили.

Дела в Европе складывались для царского правительства неблагоприятно. Европейские журналисты писали о слабости русской армии. Надо было напомнить о славе русского оружия, припугнуть тех, кто шумел. Сооружение памятника, посвященного отваге и доблести русских воинов, чуть ли не в центре Европы казалось, по мнению царских сановников, наиболее подходящим выходом из положения.

По этой причине открытие памятника решили ускорить: его открыли в 1913 году, в сто двадцать четвертую годовщину разгрома турецкой армии.

На торжества приехали делегации от воинских частей русской и австрийской армий. Этими полками сто двадцать четыре года назад командовал на поле битвы у реки Рым-ник Суворов.

Громову удалось побывать на празднике, и он потом с увлечением рассказывал в Измаиле:

— Представьте себе высокий пьедестал из гранита, а на нем — бронзовая статуя! Суворов верхом на лошади. Вот и все. Но сделано чертовски талантливо! Полководец со шляпой в руке приподнялся на стременах. Его лошадь еще не успокоилась от шума сражения, ее бока нервно подрагивают. А Суворов глядит на проходящие мимо войска. Его глаза горят. Он приветствует победителей.

Больше всего поразила Николая Григорьевича выдумка строителей памятника. Его отлили из бронзовых трофейных пушек, взятых русскими солдатами в сражениях с турками.

— Отлично придумали! — восхищался Громов и тут же со вздохом добавлял: — Правда, военные историки могли получить их, а нам не под силу. Не дали б нам столько трофейных пушек.

Это событие только на время отвлекло внимание народа от Измаила. К учителю приходили люди. Они роптали.

— Что же, Николай Григорьевич, так и не доскачет до нас Суворов? На Рымникском поле поставили памятник, а мы что же? Для того ль народ деньги собирал, чтоб в кубышке держать!

Громов переживал всяческие задержки не менее болезненно.

В начале 1914 года об установке памятника в Измаиле заговорили еще требовательней.

— Чего ждем? Деньги собраны. Пора ставить и у нас! — ворчали одни.

— Стыдно сказать, четверть века всё только собираемся! — досадовали другие.

Громов нервничал, волновался, выходил из себя, а дело двигалось вперед медленно. Городская дума вместо помощи чинила одни препятствия. Без нее члены комитета не имели права расходовать собранные деньги, а городской голова и его помощники твердили одно:

— Куда спешить? Не на пожар! Семь раз отмерь, говорят, один — отрежь! Так-то!

Наконец, в мае состоялась закладка памятника. По обычаю, в углубление фундамента положили часть боевого знамени суворовских времен и акт закладки в металлическом футляре.

Николай Григорьевич преобразился. Несмотря на то, что ему уже шел пятидесятый год, он чувствовал себя так, словно двадцать четыре года назад.