Серебряный век в нашем доме

Посещение редакции журнала “Вопросы литературы”, что случилось чуть ли не на следующий день, выглядело иначе: ни следа разнеженного умиления, никаких тебе “форточек” и “общих воспоминаний”, разговоров о детских переживаниях – ничего личного. Ноль. Даже внешность Нины Берберовой изменилась: держалась не просто прямо, а – твердо, жестко, “аршин проглотила” – тут уж пришлось мне поверить в чугунное ядро, о котором она упоминает в “Курсиве” как основе своей личности. Лицо ее было густо покрыто тоном, что скрывало частую сетку неглубоких тонких морщин, его заштриховывавших, и тем смазывало, нивелировало ее черты, лишало их присущей им интеллектуальной живости. Мне казалось, я сопровождаю не ставшую старшим другом Нину Николаевну, а доставляю в редакцию ее скульптурный портрет. Напряженность проглядывала не только в осанке, но и в выражении глаз, она как-то отдалилась, хуже – отгородилась от меня, я осознала дистанцию между нами, чего в помине не было ни в письмах, ни при первой встрече. Только на мгновение она вернулась в знакомый мне облик, когда мы вышли из лифта на предпоследнем этаже Дома Нирнзее в Большом Гнездниковском, где помещается журнал “Вопросы литературы” и, чтобы попасть туда, следовало на один марш подняться пешком. “Дайте руку! Колени – мое слабое место”, – шепнула украдкой Н.Н. Так мы и вошли с ней в редакцию, тесно под руки, чуть что не в обнимку, но ощущение дистанции от того меня не покинуло. На фотографии, оставшейся на память об этом посещении, запечатлен и один из моментов встречи в “ВопЛях”: я читаю поданную ей записку, она слушает не столько удивленно, сколь встревоженно. Нечто, несовместимое с “чугунностью”: слабость не слабость, но легкая тень неуверенности написаны на ее лице. О работе над текстом, который они собирались публиковать, Н.Н. отзывалась потом не без высокомерия.

С “ВопЛями” до того произошла забавная история, которую она мне рассказала и за достоверность которой не могу поручиться. Журнал решился – большая была смелость по тем временам! – напечатать Берберову, но имя ее так четко ассоциировалось с нашим утраченным прошлым, что, представляя автора, журнал употреблял глаголы исключительно в прошедшем времени: “была, жила, писала, публиковала” и т. д. Нина Николаевна, которой о том доложили, отправила в редакцию лаконичную телеграмму, состоящую из одного слова: “Жива”.

Популярность ее в России оказалась для нее полной неожиданностью. Вспоминая о своем вечере в просторном помещении Дома культуры Московского авиационного института, она рассказывала, что поначалу удивилась и обрадовалась, оглядев полный зал, где не заметила ни одного свободного местечка, потом, подняв глаза, ахнула, обнаружив заполненный до отказа амфитеатр, а увидев над ним хоры, так же тесно набитые слушателями, даже испытала нечто вроде ужаса. В публике эмоции ее остались незамеченными.