Серебряный век в нашем доме

“Курсив” продолжал прилежно работать: в новом обличии я повезла его в Питер (тогда еще – Ленинград) к Иде Наппельбаум.

Листки двадцать первый и двадцать второй. Два инскрипта

Встрече с Нины Берберовой в нашем доме в Москве, в Мансуровском переулке, предшествовала нелепая невстреча в аэропорту Шереметьево. О своем приезде она предупредила меня открыткой с точным указанием дня, часа и номера рейса (написала не “рейс”, а “полет номер…” – в пору, когда она покинула Россию, о том, чтобы летать через океан, можно было только мечтать, и термины, связанные с воздушным транспортом, Нина Николаевна усваивала в Америке, переводя их на русский дословно). По скромности она не упомянула, что принадлежит к категории VIP, мы о таких изысках в то время еще понятия не имели и в нужный час стояли со своим букетом среди тех, кто встречал публику попроще, а Н.Н. упустили. К счастью, букет не успел пожухнуть и предназначенные ей розы были все еще “как хороши, как свежи”, когда на следующий день Берберова позвонила, спросила, может ли посетить нас (“да-да, конечно!”) и с присущей ей четкостью назначила дату: 8 сентября, два часа дня, на короткое время, если нам удобно (“разумеется, удобно!”). На самом деле это как раз было не совсем удобно, точнее, совсем не удобно: вечером мы ждали гостей по случаю дня рождения моего мужа – собственно, день рождения у Юрия был накануне, но та же Нина Николаевна помешала отметить его вовремя: на 7 сентября был назначен ее большой вечер, куда мы были приглашены загодя. С другой стороны, как мне тут же подумалось, чудесно было бы познакомить наших друзей с Ниной Берберовой, а ей представить небольшой, но репрезентативный срез интеллигенции нового поколения москвичей, что я ей тут же и предложила. Но нет, у нее мало времени, она сможет пробыть у нас не более часа-полутора, днем. Очень жаль.

Скажу сразу: к тому моменту, когда без малого пять часов спустя после ее прихода раздался первый звонок в дверь первого из вечерних деньрожденных гостей, беседа наша была в разгаре, и Нина Николаевна уходить не спешила. К тому времени я успела лишь коротко ответить на ее вопросы о моем отце, о дяде, Сергее Бернштейне, и судьбе его коллекции записей голосов поэтов; показать кое-что из новых изданий. На книжной полке она прежде всего заметила и тут же взяла в руки увесистый том “Проблемы творчества” Андрея Белого, незадолго до того, в 1988 году, вышедший в свет в Москве:

– Как, у вас Андрея Белого издают?! – изумилась она.

К разговору с ней я готовилась старательно: продумала, какие вопросы уместно задать, не нарушая провозглашенного ею “права на умолчание”, и о чем, важном, не забыть бы ей сообщить. Увы, прахом пошли мои домашние заготовки – ровным счетом ничего не пригодилось! Н.Н. взяла инициативу в свои руки, это она задавала вопросы, только успевай отвечать, причем все темы: литература, политика, история моей семьи перебивали одна другую, смешиваясь с ее и моими воспоминаниями. Больше всего вопросов касалось биографии отца (“чувствую огромную несправедливость судьбы: Вы теперь так много знаете обо мне, а я ничего не знаю о Вас…”) – должно быть, он недостаточно подробно ответил на те, что содержались в ее письмах, да и дошли ли до нее письма, и о его старшем брате Сергее Бернштейне – обоих она помнила по Петрограду 1921–1922 годов, а у Сергея Игнатьевича даже училась в Институте истории искусств. Поинтересовалась судьбой Анны Ивановны, но вскользь, несколько прагматично: ее воспоминаниями. Спросила о племяннице Ходасевича Валентине – тут я совсем ничего не могла рассказать кроме факта публикации ее книги “Портреты словами”.

Похоже, у Нины Николаевны тоже имелись домашние заготовки, сделанные перед посещением нашего дома, и похоже, что она не очень-то их придерживалась: беседа шла столь непринужденно, скачками, что повернуть ее в строгое русло оказалось затруднительно, да, признаться, вскоре и расхотелось.