Серебряный век в нашем доме

Единственно правильный путь – учиться читать. Умеющий читать, если есть дар, научится и писать. <…> Если же дара нет – никакие тонкости, ухищрения и моды не помогут. <…> Главная задача нашего спец. отделения – выработка читателя стихов, а не писателя. В России никогда и до сих пор не умели читать стихов. Основная ошибка – смены взглядов: то содержание, то форма. Не то, не другое. Содержание и форма – одно. Одно с другим неразрывно связано, и нельзя читать поэтов иначе, как помня об этом[272].

Вдумчивое отношение к слову помогает нащупать тот лексический уровень, который доступен людям, не получившим систематического образования. Страницы конспектов свидетельствуют о том, с каким уважением и вниманием относился лектор к своим малограмотным слушателям: текст несет следы кропотливой работы. Ходасевич тщательно готовился к каждой лекции, возвращался к написанному, исправлял и дополнял конспект, оттачивал формулировки, подбирал новые примеры.

Необходимость добраться до “сути” требует уважения к аудитории: поэт не склоняется к ней, а стремится поднять ее до восприятия высоких смыслов, лежащих в области литературы и нравственности. Он беседует со студийцами об объемности, сферичности пушкинских творений. Знакомит слушателей с основами текстологии и объясняет им значение и ценность вариантов. Рассказывает о традиции литературных мистификаций (в которых, вспомним, и сам не раз пробовал силы). Анатомируя “Моцарта и Сальери”, прослеживает “целый мир, возникающий из столкновения двух образов, двух начал”: последовательно, проникая все дальше и дальше вглубь произведения, демонстрирует переплетение семи драм, на которых построен сюжет. Перечисляет имена ведущих исследователей творчества А.С. Пушкина. Не только утверждает необходимость изучения личности поэта для понимания его творчества, но дает пространное и поэтическое определение самому понятию “личность”:

Чтобы понять и оценить деяния поэта, должно понять и изучить его личность. Для этого <…> должно знать о нем все или хотя бы максимум возможного: происхождение, традиции, наследственность, воспитание, образование, среда, случайности личной жизни, литературные влияния, общественные и политические обстоятельства, среди которых жил. И вот все, что останется необъяснимым, неповторимым даже при условии, что все прочее будет повторено, и есть личность. То необъяснимое и чудесное, что рознит человека от человека, поэта от поэта[273].

Симпатия Ходасевича к пролеткультовцам кажется вполне искренней: в отличие от своих руководителей, они не лишены были обаяния и могли нравиться изысканным интеллигентам. “Вроде бурсаков, но молодость, компанейство и какая-то поэтическая фантазия есть в них”[274], – так отзывался о пролеткультовцах Михаил Кузмин. Однако возможности, творческий потенциал и уровень их развития Ходасевич оценивал со свойственной ему трезвостью. Отчасти по этой причине, отчасти из-за внимания, которое привлекали лекции “буржуазных” специалистов, явно вышедших за границы отведенной им “технически-подсобной” роли, сотрудничество с их руководителями было обречено на неудачу. Стремясь предотвратить распространение “замаскированной контрреволюции”, начальство всеми силами мешало занятиям. Ходасевичу пришлось трижды начинать курс, каждый раз планировать и строить заново и трижды его обрывать его – всякий раз в то время, когда студийцы только втягивались в работу. Сначала это были отдельные лекции, посвященные различным аспектам пушкинистики, затем – семинарий, потом – начало курса “Жизнь и творчество Пушкина”. Но тут уж обессилившее в борьбе с “буржуазным специалистом” руководство Пролеткульта отправило студийцев на фронт. Лектор остался без слушателей и без работы.

Как видим, Ходасевич поначалу недооценил масштабы бедствия. Теперь он убедился, что при большевиках невозможна никакая разумная деятельность: они всегда найдут способ помешать.