Серебряный век в нашем доме

Архив вкупе с конспектами лекций, читанных студийцам, хранит эпитафию педагогическому опыту поэта: записку без даты, которую, основываясь на содержании и характере почерка, логично отнести к тому времени, когда оборвались лекции в литературной студии Пролеткульта:

Пролетарской культуры нет, и корней ее не видать, и быть ее не может. Идеология пролетарской литературы элементарнее и марксизма. Вся она меньше даже троицы французской революции. Но идейная бедность и интеллектуальная скудость толкают скопившийся пафос вылиться в сторону наименьшего сопротивления: “Усвоим форму и приладим ее к новому содержанию” (не пришлось бы и усваивать старую, если бы было действительно новое содержание)[275].

Так закончился – полным провалом – первый период попыток Владислава Ходасевича сохранить себя в России, период активной деятельности. На смену пришел второй этап – он обозначен возвращением к первоначальной идее: “писать только для себя”. Период созерцания, “ума холодных наблюдений и сердца горестных замет”; накопления фактов и размышлений над увиденным, заметок и раздумий.

Об этом времени архив информирует “Записной книжкой”, тетрадкой крошечных листочков в клетку, исписанных рукою Ходасевича. “Книжка” служила поэту с конца 1920 года до дня его отъезда: была с ним в Петрограде и сопровождала в колонию Дома искусств Бельское Устье.

Изменилась позиция – изменилась точка зрения. Поэт отказался принимать участие в происходящем, но он все еще – не только телом, но и душой – в России и с Россией. Теперь он не действующее лицо на театре исторических событий, а вдумчивый зритель. Он вглядывается в перемены и оценивает их с присущей ему остротой и трезвостью. Его внимание останавливают равно трагические моменты и комические черточки. Здесь мало сугубо личного и совсем нет мелочей: даже бытовые зарисовки не остаются просто картинками, а служат поводом для обобщений. Ходасевич верен себе, касаясь своих любимых тем: соотношения стиль – личность, форма – содержание, Пушкин – Лермонтов. В то же время он стремится проникнуть в грядущее, предугадать судьбы мира, науки и языка. Размышления перерастают в емкие формулировки, а прозрения подчас поражают точностью:

10 апреля 1921 года

Три лозунга Франц<узской> революции: Свобода, Равенство, Братство. Но Фр<анцузская> рев<олюция> фактически осуществила лишь первый, будучи бессильна осуществить 2-й и 3-й. Революция Русская осуществляет 2-й, Равенство, временно зачеркивая 1-й и 3-й. (Диктатура одного класса.) Итак, до Братства человечество еще не доросло.

Три с лишним месяца спустя, 25 июля:

Все мы несвоевременны. Будущее – повальное буржуйство, сперва в капитализме, потом в “кооперативно-крестьянском” американизме, в торжестве техники и общедоступности науки, в безверии и проч<ем>. Лет в 400 человечество докатится до коммунизма истинного. Тогда начнется духовное возрождение. А до тех пор – Второе Средневековье. Религия и искусство уйдут в подполье, где не всегда сохранят чистоту. Будут сатанинские секты – в религии, эстетизм и эротизм – в искусстве. Натуры слабые, но религиозные или художнические по природе останутся на поверхности. Первые будут создавать новые, компромиссные религии (не сознавая, что кощунствуют), вторые – того же порядка искусство[276].

(Актуально звучит в наши дни, особенно там, где насчет “эстетизма и эротизма – в искусстве” и “общедоступности науки”, не так ли?)