Серебряный век в нашем доме

Незнакомый мне человек приходит в наш дом. Он ни на кого не похож. Его появление вносит смятение в нашу кухню. Бабушка выступает непривычной для меня твердой походкой, поправляя гребни в седых буклях. Мама, захлопотав, выносит почти забытый мною предмет – нашу пишущую машинку “Москва”, я и не знала, что она ее сюда привезла. При виде машинки гость приходит в неописуемый, какой-то детский восторг и ужасно начинает мне нравиться. Он не говорит, а гудит, слегка даже захлебываясь: про пьесу, про машинку, он восхищается тем, что мама догадалась ее захватить, и потому нравится мне еще больше. Он выкладывает на кухонный стол газетный сверток, порывшись, извлекает оттуда стопку листков, покрытых крупной летящей вязью, просит их отпечатать, что-то объясняет маме, показывая отдельные страницы, и вдруг так же горячо, громко и быстро, как только что хвалил маму, начинает ругать пьесу и уверять, что перепечатывать ее вообще-то не стоит. Тут даже я ощущаю некое противоречие – зачем же тогда принес и на стол выложил? – но гость внезапно замолкает на полуслове (у меня мелькает в уме непочтительное “зарапортовался”), так же внезапно замечает меня и спрашивает, как меня зовут.

Ужасный вопрос, никогда не знаю, как отвечать: меня каждый называет кто во что горазд. Папа – Зайцем, мама и за нею интернатовцы Зайкой, бабушка Птичкой, учителя – Ивич, ребята в школе – Чиви-чиви, т. е. Ивич наоборот, но почти никто не зовет меня Соней. Мне кажется, что Заяц звучит солиднее, так и представляюсь гостю. Он не переспрашивает, не выказывает удивления, он, как взрослой, пожимает мне руку и говорит:

– Рад с тобой познакомиться, Заяц.

После его ухода продолжается переполох. Я получаю кучу наставлений: ни в коем случае не дотрагиваться до листков; ни в коем случае не мешать маме работать, то есть перепечатывать пьесу; запомнить на всю жизнь, что Пастернак сказал мне: “Рад с тобой познакомиться” (“Заяц” деликатно опускают, из чего я заключаю, что выбор имени был сделан мною не лучшим образом). Я уж не решаюсь спросить, какая связь между этим Пастернаком, нянечкой из детского сада и недосягаемым Станиславом Нейгаузом, которому она мама, хотя зовется “сестра”. У взрослых во всем такая путаница! Спасибо, никто не знает, что я посмела в мыслях обозвать гостя “зарапортовавшимся”.

До листков, оставленных им, дотрагиваться не велено, но о тех, что выскакивают из-под быстрых маминых пальцев, речи не было. Улучив момент, когда в комнате никого нет, беру верхний – полюбоваться ровными строчками, и в тот же миг в моем сознании возникают две реплики:

Ей нет еще четырнадцати лет.В Вероне есть и матери моложе…

Я не сразу поняла, откуда они взялись, как попали в мою голову: явились сами собой, просто взяли – и отпечатались там, и вообще, что такое стряслось со мной. Лишь мгновение спустя догадываюсь: я прочитала их! По сей день мне не понять природу того восторга, который захватил, окутал, нет – прожег, пронизал все мое существо, а потому и памятен по сей день. Была ли некая магия в этих простых словах? Или – в том, что речь шла о девочке тринадцати лет, то есть о личности ненамного старше тогдашней меня? Вернулось ли воспоминание о том, как играли в “дочки-матери” перед войной? А может быть, проще – то было острое чувство новизны: мне наконец открылась легкость и радость чтения! То было торжество победы, уверенность: вот теперь я умею читать! Не так, как в школе, по принуждению, во всеуслышание, а как мечталось: быстро, свободно, про себя и для себя.

Дверь за спиной скрипнула, затворяясь. Я не слышала, как бабушка входила, но она была здесь и видела, что я держала в руках страницу и читала ее. Я ожидала нагоняя, замечания, но ничего не последовало. Усаживаясь снова за машинку, мама достала лишний листок блестящей черной – драгоценной тогда – копирки и с того момента печатала лишний экземпляр. Для меня.

“Ромео и Джульетта” в переводе Бориса Пастернака стала первой книгой, точнее, машинописью, которую я прочитала самостоятельно, с радостью и наслаждением, сходу запоминая наизусть целые пассажи. До последней сцены надеялась, что все кончится хорошо. Нет, кончилось плохо. Пришлось сочинить другой конец, оставив всех в живых.

Когда Пастернак появился у нас снова и поздоровался со мной отдельно, взамен “здрасьте” я сообщила ему укоризненно:

Нет повести печальнее на свете,Чем повесть о Ромео и Джульетте,

– на что он улыбнулся, выставив свои смешные зубы, но и вздохнул, как показалось мне, виновато.

В 1949 году в “Искусстве” вышел в свет красиво изданный двухтомник “Вильям Шекспир в переводе Бориса Пастернака”. Наверное, он появился в начале года, потому что отец успел его купить. В конце же 1949-го папа, объявленный “космополитом”, книг не покупал, продавал те, что с такой любовью и тщанием собирал долгие годы.