Серебряный век в нашем доме

Важная сторона интернатовской жизни – кто в кого влюблен – тоже мне плохо дается: я не могу разобраться, достаточно ли тут одного персонажа или их должно быть несколько, можно ли брать героев из книжек или только живых, а если из живых, то непременно ли здешних или разрешается кого-нибудь из довоенной жизни? Когда меня окончательно допекли насмешками – “читать не умеет, в куклы играет, в кого влюбиться, не знает, надо ей в детский сад, а не к нам” – я брякнула наугад имя Стасика Нейгауза из первого отряда и, как оказалось, сильно промахнулась: мало того что он тогда меня, как прочую мелюзгу из нашего десятого, в упор не видел, но и четверть века спустя, когда разница в годах уже не имела значения, продолжал в упор не видеть, хотя мы часто сталкивались нос к носу на пастернаковской даче. Выбери я в те дни по примеру старших Тимура, вот бы была красота: я – утопленница, он – спаситель, прямо как в сказке! Но, увы, меня всегда отталкивали коллективные чувства.

Это были лодочные гонки, кто-то с кем-то соревновался из недоступного нам мира старших. Мы смотрели сначала с откоса – с берега Камы, там, где он круто обрывался вниз. Сверху хорошо было видно, что происходит на реке, но все ребята толпились внизу, у пристани, и мы, малышня, потихоньку стали сползать к ним, а когда оказались у самой воды со всеми, убедились, что за спинами нам ничего не разглядеть. Кто-то догадался влезть на катер, пришвартованный к мосткам – его то прижимало к ним течением, то отгоняло ветром на длину цепи. Мальчик передо мной вскочил на катер, я тоже забросила было ногу на высокую для меня палубу, но тут катер отнесло в сторону, я и ухнула в образовавшуюся щель. Испугаться я не успела – такая открылась глазу волшебная страна! Зеленая, темно-прозрачная, сумрачная; там колыхались в тишине тончайшие ветвистые заросли, там с неторопливой важностью отшатнулась от меня крупная рыбина. Но в тот же миг все залило резким солнечным светом, затопило шумом, меня принялись тормошить, утешать (от чего?), объяснять, что меня затянуло под настил пристани, и вот Тимур…

Тимур – это прекрасно, только – жаль было зеленой страны.

Когда с очередным эшелоном из Москвы в Чистополь приехали мои мама и бабушка и меня забрали из Берсута, воспитатели вздохнули с облегчением.

Из Чистополя и в Чистополь – одна дорога, по реке. Мама с двумя спутницами – тоже направлялись в Берсут навестить детей – втиснулась на проходивший по Каме пароходик. Шел он из Нижнего Новгорода, из Горького по-тогдашнему, на борту оказались эвакуированные москвичи. Мамины попутчицы засыпали их вопросами о бомбежках, разрушениях, о быте, стали выискивать общих знакомых, перебирать воспоминания. Мама отошла к борту; ей надо было принять нелегкое решение: брать дочку домой? А если брать, то как прокормить? Или оставить в интернате? (Насчет моих способностей к самостоятельной жизни иллюзий она не питала.) Невольно залюбовалась она красотой реки, изломом высокого берега, сквозной решеткой леса над ним. Оглянулась поделиться. Рядом с нею – сухощавая женщина, явно не местная, тоже отделилась от всех, смотрит напряженно, но не на сияющую речную благодать, а пароходику под ноги, на воду. Мама отпустила замечание насчет пейзажа. Спутница резко отозвалась в том духе, что сейчас людям – не до речных красот. И такая безнадежность прозвучала в ее словах, что моя отзывчивая мамочка, которая не могла видеть человека в беде, чтобы не попытаться ему помочь, отставив свои невеселые думы, пустилась с незнакомкой в беседу. Что она ей сказала, я не знаю и не узнаю никогда. Известно мне лишь, что была услышана. В какой-то момент та, резко оборотившись к маме, спросила требовательно:

– Так вы думаете, еще возможно жить?

Матушка горячо заверила, что не только возможно, но и совершенно необходимо. Тогда строго и без улыбки незнакомка протянула сухую прохладную руку и назвалась:

– Марина Цветаева.

Мама вмиг утратила все свое красноречие, онемела и, как вспоминала потом, даже попятилась. Мысль о том, что она пыталась утешать и чуть ли не наставлять Марину Цветаеву, показалась ей нестерпимой. Тут же кстати подоспели чистопольские попутчицы, узнавшие от москвичей, кто едет с ними, завихрились планы, советы, обещания: как устроить переезд в Чистополь, как уговорить Икса, воздействовать на Игрека, правильно настроить Зета… Мама слушала и пропадала от стыда: в нашей семье, где царил культ поэзии, Марину Цветаеву высоко почитали, ранние стихи хранились в доме в виде книг, кое-что из поздних в последний предвоенный год проникло в списках. Покровительственный тон литературных дам, исполненных, впрочем, самых благих намерений, сильно ее коробил. Чем окончились хлопоты перед Иксом, Игреком и Зетом, теперь хорошо известно.