Серебряный век в нашем доме

Я дружил с Всеволодом Рождественским. Он был к тому времени автором одной книги[47], которой стыдился, разыскивал по букинистам, уничтожал. Вышла она еще в четырнадцатом году, без его ведома: гимназические товарищи удружили. В двадцатом и двадцать первом он писал стихи несравненно более зрелые. Несправедливо: поэт работает на одном уровне, а читателям представлен на другом, сниженном. И вынужден воевать сам с собою, со своим прошлым. По моей просьбе он составил небольшую книжку. С готовой обложкой и маркой не существовавшего тогда издательства я принес ее в типографию и сказал: “Напечатайте. У меня денег нету, но тираж останется у вас. Дадите мне сто экземпляров, я их продам и с вами расплачусь”. Так и было сделано. Тогда существовал книжный магазин Виктора Ховина “Книжный угол”. Я отнес первые сто экземпляров в “Книжный угол” – с Ховиным я был в приятельских отношениях, продал сто экземпляров, расплатился с типографией и получил остальные девятьсот. На деньги, которые я получил за это, я напечатал “Эхо” Кузмина. Так оно и шло[48].

Тоненькая книжечка стихов Вс. Рождественского вызвала множество разноречивых откликов. Недостаточную самостоятельность отметили все, но в прогнозах разошлись. А. Свентицкий, оплакав “футуризм” Михаила Кузмина, в той же статье в пух и прах разбранил “Лето”: книжку назвал бледной и скучной, а автора обвинил не только в заимствованиях, но даже “в дряблости душевной”[49]. Георгий Иванов отозвался кислым брюзжанием: молодого поэта объявил эпигоном, походя задев и тех, кому тот подражает – от “шепелявого… Бориса Садовского, из могилы литературного забвения подающего весть о себе стихами своего последователя”[50] до Афанасия Фета; однако не отказал в наличии способностей и пообещал успех, буде Рождественский сумеет забыть “родное ему болото елейного провинциализма” и вступит “на трудный путь подлинной поэзии”[51]. Зато в аналитической статье П. Губера, посвященной обзору поэтических новинок года, где, в частности, речь идет о нарождающейся опасности эклектизма приемов, тем и настроений, в котором “легко теряются люди с еще не установившимся поэтическим темпераментом”[52], автор проницательно воспринял “Лето” как обещание. “Всеволод Рождественский, – писал он, – <…> совсем молодой поэт, очень непосредственный, очень искренний, но еще не нашедший себя, еще беззащитный против разнообразных <…> литературных влияний, напирающих на него со всех сторон. <…> Рождественский весь в будущем. Он может стать заметной величиной”[53]. (Любопытно, что в той статье П. Губер упрекал Георгия Иванова в чрезмерном увлечении “техническим арсеналом” и пренебрежении к подлинным источникам поэтического вдохновения, что, в более грубой форме, Георгий Иванов ставил в вину Всеволоду Рождественскому.) Борис Эйхенбаум, рассматривая “Лето” в контексте традиций русского стиха, находит здесь один из знаков грядущего поворота “к новой «высокой»” лирике. “Наша молодежь осторожно и внимательно учится у «классиков», заостряя те тенденции, развернуться которым суждено в будущем <…> В этом особом преломлении Фетовской традиции, в этом заострении тех его тенденций, которые остались неиспользованными у символистов, – главное своеобразие сборника”[54].

Что до дружбы моего отца с Всеволодом Рождественским, то ей пришел конец в более поздние годы, когда поэт решительно встал на путь конформизма. В одной из магнитофонных записей рассказов отца мелькнуло многозначительное замечание: “Не хочется мне <…> говорить о нем, рассказывая о Блоке”.

“Эхо” и “Лето” увидели свет в 1921 году, обе книги отличались изяществом оформления – обложки и марка издательства работы А.Я. Головина – и внесли свою лепту в поддержку дорогих издателю авторов.

Дельвиг и Анненский

Ко второй линии относится публикация “Неизданных стихотворений” А.А. Дельвига (1922), “Посмертных стихов” и второго издания “Кипарисового ларца” Иннокентия Анненского (1923).