Серебряный век в нашем доме

Как и другие издания “Картонного домика”, эта небольшая книжка подготовлена тщательно и солидно: краткая, однако емкая вступительная статья Юрия Тынянова; строгая обложка и стилизованный рисунок А.И. Божерянова, плотная бумага, элегантный шрифт, красивое расположение строф на страницах. Трудно было бы найти лучшего автора для предисловия: поэт и пушкинист Георгий Маслов был близок и понятен прозаику и пушкинисту Юрию Тынянову – оба посещали Пушкинский семинарий С.А. Венгерова, оба обладали редким даром жить в Петербурге одновременно в двух столетиях: в пушкинском времени и в своем. “Аврора” Георгия Маслова дала Юрию Тынянову повод высказать интересные замечания о роли возрождения традиций – пушкинской и поэтов пушкинской поры – в недавнем прошлом и в современном стихосложении.

“Этот возврат к стилю Пушкина, Боратынского, Дельвига заметною струею проявился <…> в литературе (Б. Садовской, Ю. Верховский). Он был плодотворен; стилизация была повторением или отблеском старого на новом фоне – пушкинский стих на фоне символистов приобретал новые, неведомые раньше, тона. Словесная ясность пушкинского стиха-плана, стиха-программы на фоне насыщенного, обремененного нового стиха получала значение сложной простоты”[62].

Скорее всего, идея издания Георгия Маслова в “Картонном домике”, пришла из венгеровского семинара, который в разные годы посещали и автор “Авроры”, и автор предисловия, и Сергей Бернштейн. Публикация продолжала главную линию издательства: стремление сохранить произведения, которые могут погибнуть. При советской власти поэме мало кому известного поэта-белогвардейца исчезнуть с лица земли и из истории русской литературы было куда как легко. Остаться – труднее.

Планы и крушение

Вениамин Каверин назвал моего отца “руководителем издательства «Картонный домик»”. Так оно, должно быть, выглядело со стороны. На деле руководить он мог только собственной персоной, ибо штат издательства состоял из одного человека: сам себе шеф, сам себе курьер, сам себе бухгалтер. До поры до времени издателю удавалось если не зарабатывать, то как-то сводить концы с концами. Самое, казалось бы, непреодолимое препятствие – практическая, денежная сторона дела – неожиданно оказалось по силам начинающему предпринимателю без средств: в 1921 году, еще до начала нэпа, можно было обойтись без серьезной финансовой базы. Типографии, не имевшие заказов, готовы были работать на самых льготных условиях, иногда даже давали свою бумагу, а расплачиваться можно было, продав часть тиража. Деньги падали в цене каждую неделю, долг типографии превращался в гроши, и еще меньшие гроши получал от книжных магазинов издатель. С началом нэпа положение изменилось. Теперь нужны были реальные капиталовложения. Издавать “чтение для немногих” – изящные книжечки стихов и о стихах – стало затруднительно. Будь у издателя какой-никакой опыт в коммерческих делах, а у издательства – толковый бухгалтер, “Картонный домик” мог бы устоять. Книги его пользовались спросом, часть изданий – “Эхо” Михаила Кузмина, “Лето” В. Рождественского, “Об Александре Блоке” – к 1923 году оказалась распроданной. В планах издательства значились сборники “Поэты XVIII века”, “Об Анненском”, “Введение в эстетику слова” Б. Энгельгардта, но помимо специальной, для узкого круга читателей, литературы, предполагались и сборники рассказов Михаила Зощенко. Шли переговоры с Андреем Белым о его книге. “Картонный домик” обратился к прозе, готовил свой альманах, похоже, наметились иные направления, возможно, со временем планы его расширялись бы и трансформировались. Он мог бы сколько-то продержаться, но и того не продержался. Все равно он был обречен. В пору гибели культуры, которую во всеуслышание оплакивал сборник “Об Александре Блоке”, ему не нашлось бы места. Сыграла ли роль в его судьбе политическая направленность изданных книг, нам не известно. Известно, однако, что владельцы частных книжных издательств значились в списке осужденных на высылку из страны, просто руки до них не дошли, но они оказались в хорошей компании. Будем считать это высокой оценкой их деятельности.

Хрупкие стены “Картонного домика” рухнули, он прекратил существование и был прочно забыт. Славы и богатства, обещанных стихотворением Михаила Кузмина, он не принес. Но свет в его окнах, пусть недолго, – горел!

Архив

А что же издатель? Он был не таким уж юным к тому времени – ему шел двадцать четвертый год, – но молод достаточно, чтобы начать новую жизнь. Лишившись издательства, он избрал близкую к издательской сферу деятельности: стал писателем, преимущественно – литературным критиком. Параллельно какое-то время работал в Институте истории искусств, потом заинтересовался детской литературой: сначала выступал в печати с критическими статьями на эту тему, затем решил, что чем рассуждать о чужих, лучше писать для детей свои книги.