Серебряный век в нашем доме

До конца дней своих отец отзывался о Николае Ивановиче холодно, но уважительно, однако не скрывал, что доверия к нему не испытывает.

Если не о ссоре, то о примирении могу рассказать – это произошло на моей памяти: Николай Харджиев посетил моего отца. При беседе я не присутствовала, ограничилась тем, что сервировала чай в кабинете отца и оставила друзей-врагов выяснять наедине их амбивалентные взаимоотношения. Николай Иванович вышел от отца взволнованный и растроганный, повторяя одну фразу: “Он узнаваем! Он узнаваем!” Что имел в виду Н.И.? Вряд ли только внешний облик: они ведь нет-нет да пересекались в Союзе писателей, на литературных вечерах, юбилеях, разного рода встречах, не могли не видеть, как менялись с годами знакомые с юных лет лица. Скорее, узнал в бывшем друге ту твердость и бескомпромиссность оценок в следовании моральным нормам, что некогда развела их. Знаю, что речь шла о Владимире Тренине, не о гибели, а о посмертном издании написанных в соавторстве книг. “Нельзя, чтобы мертвый тянул за собой живого”, – сказал Харджиев в ответ на упрек отца, упомянувшего об обложках книг, где авторы Владимир Тренин и Николай Харджиев в нарушение принятого порядка размещать имена по алфавиту поменялись местами. О том, что Харджиев пошел дальше и с фотографии 1933 года, где был запечатлен с Казимиром Малевичем, удалил “затесавшихся” между ними своих близких друзей Владимира Тренина и Тедди Грица, отец, по счастью, не знал, и хорошо, что не узнал.

Возвращаясь к телефонному разговору с Надеждой Яковлевной и ее распоряжению передать “то, что она оставляла, Коле”, приведу еще один фрагмент из беседы с В.Д. Дувакиным:

И.: <…> я поопасался передать [Архив] Харджиеву, а сказал, что я передам Комиссии по наследству. Уже была тогда образована. В нее входил брат Надежды Яковлевны и входил Харджиев. Я, значит, по описи брату Надежды Яковлевны все, что у меня было, передал. И потом меня Надежда Яковлевна благодарила, что я сделал эту опись, потому что брат Надежды Яковлевны передал Харджиеву, а он там что-то манипулировал со стихами, о чем она пишет <…> Она там с бешенством пишет о Харджиеве: он какие-то срезал даты, потому что, по его убеждению, это написано не тогда. Ну, в общем, как-то очень своевольно распоряжался[139].

Осторожные мои предположения о причинах разногласий между моим отцом и Харджиевым поддержал, окликнув с другого континента и из прошлого века, Карл Проффер, создатель и руководитель издательства “Ардис”. В опубликованной его вдовой, Эллендеей Проффер Тисли, книге “Без купюр” среди воспоминаний о посещениях Москвы встретились мне такие строки: “…мы познакомились с замечательными Ивичами, современниками Мандельштама, его старинными друзьями. <…> В архиве Ивича были автографы Мандельштама. Он показал мне «Балладу о луне», которую Харджиев включил в советское издание. Но автограф Ивича совсем другой. Он объяснил, что Харджиев приходил к нему, чтобы посмотреть автограф, и сократил стихотворение, поменял в нем порядок строк, как ему нравилось, и сказал: «Так лучше». Ивич говорит, что не мог поверить увиденному: Харджиев считался великолепным текстологом, а сейчас у него на глазах переписал стихотворение Мандельштама”[140].

Так оно и выходит: представление об ответственности, о профессиональной честности, о точности в выполнении обязательств и, шире, о порядочности-непорядочности, приличии и неприличии не позволили моему отцу передать Архив непосредственно в руки Николая Ивановича: знал о болезненной страсти коллекционера Харджиева, скажем вежливо, к собирательству, и не доверял ему в столь важном для русской литературы и для него лично деле, а взять расписку у бывшего друга по причине все той же “старомодности” посчитал неприличным. В результате выбрал официальный путь.

Автографы и машинопись (86 единиц хранения, в том числе 58 автографов и 28 машинописных текстов) передал в Комиссию по литературному наследию Осипа Мандельштама через ее секретаря, брата Надежды Яковлевны, Евгения Яковлевича Хазина, составив список всего, что сохранил. Один из экземпляров описи, заверенный подписью Хазина, сохранился[141], – доказательство того, что Надежда Яковлевна ошибается, когда утверждает в “Третьей книге”, что архив был передан Н.И. Харджиеву непосредственно[142].