Серебряный век в нашем доме

Поначалу личные отношения шли на пользу делу: Харджиеву Надежда Яковлевна не только доверяет, но в данном случае относится к нему и прагматически: он ей сейчас необходим, он тот, кто хочет и, похоже, в силах издать Осипа Мандельштама! Ради дела всей ее жизни на все остальное приходится закрывать глаза, о прежних помощниках можно пока забыть, не до того. Она тоже (искренне или театрально?) негодует, возмущается непослушанием, тем, что Архив передан не в белы руки Николая Ивановича, а в Комиссию. “Сейчас получила письмо Жени о Саньке и архиве, – пишет она Харджиеву. – Я чувствовала, что будет пакость. Немедленно пишу Жене, чтобы все взял и дал вам. Хамство”. Вот так: “пакость” и “хамство”, а давно ли в другом письме другому адресату в связи с тем же Архивом она писала о том же “Саньке”: “Сане с семьей целую ручки”[146]? Можно понять Н.Я.: она поглощена единой страстью: осуществить свое предназначение, издать стихи О.М., тут уж не до “Саньки”. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить.

Распоряжение передать Архив в руки Николая Ивановича Харджиева было выполнено “Женей”, ее братом Евгением Яковлевичем.

Сколько горьких сожалений, обличений и разоблачений, сколько яду и негодования, какие потоки грязи вылиты были потом на “общего мужа Николашеньку”, сколько страниц исписано, сколько жалоб произнесено! Какие громы и молнии полетели в его голову, каких проклятий он удостоился! Не хочется приводить их здесь, они никого не украшают. И, соответственно, некоторое количество добрых слов выпало на долю непослушному “Саньке”: в телефонных разговорах Н.Я. благодарила его не только за хранение Архива, но за проявленную им предусмотрительность, упомянула о том с одобрением и в “Третьей книге”, и в одном из писем к Харджиеву. Впрочем, без лукавства и здесь не обошлось: “Он [Ивич] передал бумаги по моей просьбе Харджиеву, взяв с него расписку”[147]. Архивную опись Н.Я. упорно называет “распиской”, хотя ей ли не знать, что в их кругу брать расписки почиталось дурным тоном и что “Санька” этого-то как раз старался и сумел избежать; столь же упорно не упоминает она о том, что Архив был передан не в частные руки, а в Комиссию по литературному наследству поэта, а уж Николаю Ивановичу Харджиеву бумаги препроводил ее родной брат, Евгений Яковлевич Хазин, секретарь комиссии.

Ныне, когда из участников этих споров никого не осталось в нашем мире, когда истлели знамена, под которыми они сражались, рассыпались в прах их копья, исчезла с карты мира империя, погубившая поэта и тщетно охотившаяся за его стихами, когда трудами таких текстологов, как Сергей Василенко, Александр Мец, Павел Нерлер, канонические тексты стихов Осипа Мандельштама восстановлены, когда скрупулезно собраны все варианты и разночтения, остались в живых только рукописи, которые, как известно, не горят.

“Воспоминания” и “Вторая книга”

Обида отца на Надежду Яковлевну понемногу угасла. В последние годы они виделись редко – старость, болезни, – но по телефону разговаривали. Надежда Яковлевна прислала отцу машинописный экземпляр “Воспоминаний”, он нашел там пропасть мелких (и не мелких) неточностей, искажений, несправедливых обвинений – перечень их занимал несколько страниц. Я отвезла Надежде Яковлевне замечания отца, но она воспользовалась для окончательной редакции лишь небольшой их частью.

Когда книга в середине шестидесятых появилась в самиздате, она мгновенно стала бестселлером. На московских кухнях “Воспоминания” Надежды Мандельштам бурно обсуждались и обильно цитировались. Большая часть читателей находилась в полном восторге от книги. Тогдашнюю молодежь, мало что знавшую о нашей истории и еще меньше – об Осипе Мандельштаме, тут поражало все: и факты, и оценки, и точка зрения автора, свободная от косности зашоренной официальной советской литературы, на которой воспитывалось то поколение. Людям старшего возраста кое-какие факты были известны, но и на них “Воспоминания” произвели самое сильное впечатление. Те, кто худо-бедно уживался с советской властью, со смешанным чувством ужаса и восхищения узнавали о возможности иного выбора, подвиге последовательного тайного противостояния. Те, кто десятью годами раньше вернулся из лагерей и ссылок, радовались, что вдове поэта не пришлось разделить их судьбу.

Трудно переоценить роль, выпавшую на долю “Воспоминаний” за пределами нашей страны: на многие годы эта книга стала пособием по советологии, учебником и справочником для желающих понять неразрешимую загадку нашего существования.

В хоре восторгов замечания о том, что в книге много неточностей, что иные оценки несправедливы, а некоторые события, пристрастно изложенные, предстают в искаженном виде, звучали мало приличным диссонансом. Общественное мнение безжалостно пресекало неуместные высказывания (мне, помнится, сильно доставалось за каждую – самую почтительную и робкую – попытку сомневаться в объективности автора).