Севастополь в огне. Корабль и крест

– Нет. Был у нас Хаджи Нотаук-Шеретлук, пять лет прожил в Мекке, потом стал муллой. Много лет он писал азбуку, и вот осталось ему одну букву придумать. Был ему в ночи глас: «Нотаук, дерзкий сын праха, кто подал тебе молот, заставил сковать цепями язык вольного народа адыгов? Духи света или тьмы? Нет на труде твоем благословения!» Нотаук сжег в очаге в ту же ночь все свои бумаги. Старики говорят, что тоска ума сильней сердечной кручины.

– У каждого дела – две стороны. Не бывает нового без потери старого, – задумчиво проговорил Биля.

– Вот я опять же думаю, – немного помолчав, снова заговорил Чиж. – Откуда этот купчина мог знать нашего пластунского святого, стрелка Евстафия Плакиду? Очень уж это странно.

Биля задумался. Чуть помолчали и остальные пластуны.

– Святой этот тысячу лет чтим, – сказал потом Кравченко. – Дай-ка мне, Федя, кинжальчик этот, я его сейчас от греха подальше все-таки закину с горочки.

Чиж спокойно убрал кинжал за пояс и заявил:

– Даже думать об этом забудь.

Али подсел к Чижу поближе, но тот отодвинулся и от него.

– Есть у меня еще слово к тебе, – вкрадчиво сказал Али.

– Говори, я послушаю.

– Капля крови черкешенки очищает целое поколение. Так говорят у нас уже сотни лет.

– Это ты к чему?

– Видел я Маликат. Она ждет тебя.

– Что? Жениться? Упаси Господь!

– Вот! Что я и говорил. А без бабы какое же хозяйство… – сказал Кравченко и вдруг осекся.

– У нас говорят, прежде чем жениться, десять раз подумай, а прежде чем разводиться, подумай сто раз. Хорошая девушка. Молоко и гранат.

6

Севастополь, Крым

Приземистое одноэтажное здание было похоже на бывший лабаз или на часть тех гостиных дворов, которые можно видеть в каждом мало-мальски уважающем себя уездном городе. Перед его белыми приземистыми стенами был разбит довольно большой садик. Двое солдат провели по тропинке третьего и вошли в двери.

Пошел за ними и Даниил. Он ступил в сумрак и сразу ощутил запах крови. Он пронизывал всю анфиладу помещений, расположенных под сводчатыми потолками.

Высокая стройная девушка и солдат-санитар вели залитого кровью офицера к высокому столу, застеленному клеенкой. Свет из окон ложился полосами и пятнами на него и пол операционной, засыпанный соломой. Это было истинное царство крови. Она была повсюду – на столах, на полу, на стенах. От капель и свежих алых лужиц до багровых озер, застывших под ногами.

На другом столе сидел флотский офицер и курил, тесно сжав зубы, тонкую папироску. Его голова и плечи двигались странно ритмично.

Макмиллан – один из американских врачей, прибывших в Севастополь добровольцем, – заканчивал ампутацию руки, крутил ручку хирургической пилы, упертой им в живот. Руку флотского офицера прижимал к столу дюжий санитар. Он навалился на нее всем телом. На фартук Макмиллана прыснула струйка крови. Он сделал последнее движение и отбросил тяжелую, уже неживую руку в угол операционной, на кучу, состоящую из нескольких десятков раздробленных обрубков рук и ног.

Лицо флотского офицера только побледнело чуть сильнее. Услышав стук от падения, он здоровой рукой вынул папироску и сквозь сжатые зубы выпустил узенькую струйку дыма.

У соседнего, пока еще пустого стола стоял на коленях русский врач Семенов. Окровавленной рукой он отрывал от цыпленка, лежащего на масляной бумаге, большие куски белого мяса и жадно отправлял их в рот, другой отирал пот со лба. У него были красные слезящиеся глаза человека, проведшего несколько суток без сна.

К нему подошел Макмиллан.

В это время за их спиной санитар, который при ампутации держал руку флотского офицера, поднял его со стола и поставил на пол. Он подхватил пациента под оставшуюся руку и повел по анфиладе комнат куда-то к выходу. Белела культя, перехваченная бинтом, которую флотский офицер нес перед собой так, словно пытаясь рассмотреть ее получше.

Навстречу им солдаты уже тащили на носилках бледного пехотного офицера в залитом кровью мундире.

– Сюда его, – скомандовала Даша.

Так звали ту высокую девушку, которую увидел здесь Даниил и теперь везде искал глазами. Ее клеенчатый передник был залит кровью точно так же, как и все вокруг.

Семенов оторвал крыло цыпленка. На съехавшей кожице осталась красная полоса от пальцев.

– Не люблю тех пациентов, которые при ампутациях не кричат. Они редко выздоравливают, – с полным ртом сказал он.

– Да. Это не есть хорошо, – согласился Макмиллан, подцепил кусок белого мяса такой же окровавленной рукой и сунул его в рот.

Даша за руку вела к столу Даниила, который спотыкался на ходу потому, что не мог оторвать от нее взгляд. Несмотря на атмосферу, пропитанную испарениями крови и стонами, Даша заметила эту странную реакцию, но не отнесла на счет своей редкой красоты. Она вообще никогда не замечала ее. Взгляд Даниила наконец-то уткнулся в груду ампутированных рук и ног, и он пошатнулся.

Даша подвела его к столу.

– Садитесь сюда. Можете? – ласково сказала она.

Этот нежный голос был так странен в этом аду, что Даниил даже вздрогнул.