Северная война, или Блицкриг по-русски

В отличие от представителей старых боярских фамилий, царский фаворит особой врожденной ненависти к «немцам» не питал. Все наиболее известные конфликты с зарубежными военспецами возникали у него, как правило, в силу различий в ментальности. Традиционное московское воспитание делило людей на бесправных холопов и всесильных господ даже в верхних слоях общества, не допуская в отношениях между ними возможности компромисса или договора и совершенно отвергая понятие о личном достоинстве. Поэтому и знаменитая дружба сына конюха с Петром Великим при внимательном рассмотрении оказывается всего лишь привязанностью пса к толстой палке хозяина.

Российская верхушка покорно признала превосходство ближнего царева раба. И Меншиков тем более ожидал такого же лизоблюдства от приглашенных на службу чужаков-иноземцев. Если эти надежды оправдывались, то с его стороны особых атак на «варяга» не обрушивалось. Между тем большинство европейцев, выросших в мире с иными ценностями, выше всего ставили собственную честь и привыкли на любое оскорбление отвечать обидчику вызовом на дуэль. Но в России поединки были невозможны. Бороться за свои права здесь приходилось другими, преимущественно холуйскими методами, которыми аборигены в силу традиций умели пользоваться лучше.

Конфликты с примерно равными ему по положению русскими военачальниками начали возникать у Гольца уже вскоре после вступления в должность. А с осени 1709 г. противоборство с Меншиковым стало приобретать вид смертельной борьбы, которую барон постепенно, но неуклонно проигрывал. Главная причина изменения ситуации крылась в том, что за Полтаву Петр возвел фаворита в чин генерал-фельдмаршала, что значительно расширяло его официальные полномочия и позволяло легче расправляться с непокорными сослуживцами.

Большие неприятности Гольца начались с того, что невдалеке от района расположения его войск чуть было не попали в плен к партизанам путешествовавшие по Польше жена Меншикова и царевич. «Светлейший», умело раздув эту случайность, с соответствующими комментариями подал ее Петру и начал затем настоящую травлю барона. Тот пробовал искать справедливости. Аргументы, которые он выдвигал в свою защиту, сохранил для истории секретарь английского посланника в Москве Вейсброд, записавший, что фельдмаршал «…два года вовсе не получал жалованья, что, по совести, не знает за собой никакой вины, что распоряжения свои всегда делал письменно, что все эти распоряжения он сохранил и что ему теперь интересно будет услыхать, в чем можно обвинять его…»

Однако в России логика и законы всегда бессильны перед властью. Выдвинув еще ряд надуманных обвинений, Меншиков все-таки добился в середине 1710 г. ареста Гольца и предания его суду, в ходе которого требовал для барона смертной казни. Правда, на сей раз царский любимец не сумел в полной мере потешить собственные амбиции. Члены суда, опасавшиеся всесильного вельможи, но прекрасно знавшие и о том, как Петр I относится к иностранцам, на всякий случай вынесли двойственный вердикт. Как написал еще один мемуарист-современник, Гольц «…был признан невиновным, однако и должен был быть все же виноват, поскольку фаворит желал именно этого…»

Таким образом, барон на собственной шкуре познакомился со смыслом поговорки «жалует царь, да не жалует псарь». Перспективы его дальнейшей карьеры в России, говоря языком дипломатов, выглядели слишком туманно. В любой момент мог последовать рецидив новых ложных обвинений. И фельдмаршал решил, что с него хватит азиатской экзотики. Во всяком случае, риск побега, очевидно, показался ему меньшим злом, чем дальнейшее покорное ожидание новых прелестей обычных московских будней.

Улучшив момент, в 1711 г. Гольц плюнул на заработанные, но не полученные деньги, и без необходимых документов тайком покинул страну, где его так оригинально отблагодарили за все недавно оказанные несомненные услуги. Удачно миновав границы и кордоны, барон только в Данциге скинул с себя маскировку путешественника. Он прожил на свете еще почти 15 лет, в течение которых судьба не раз посылала ему различные испытания. Но в самом конце своего земного пути этот человек с содроганием вспоминал только российские приключения.

Конечно, Гольц не был военным гением и не оказал глобального влияния на исход войны. По большому счету он так и остался генерал-майором, каких в передовых европейских армиях можно насчитать не один десяток. И которого только российская нищета на полководцев возвела в фельдмаршалы. Тем не менее, история со скандальным судилищем над бароном получила большую известность в Европе. Она нашла отражение в бумагах всех западных дипломатов, находившихся в то время в Москве, а также на страницах воспоминаний частных лиц, нанеся большой урон образу страны-рая для иностранцев, старательно создававшемуся Петром I в период всего его правления.