Шлиссельбургские псалмы. Семь веков русской крепости

Дыханье фронта здесь воочию Ловили мы в чертах природы:Мы — инженеры, счетоводы, Юристы, урки, лесники, Колхозники, врачи, рабочие —Мы, злые псы народной псарни, Курносые мальчишки, парни, С двужильным нравом старики. Косою сверхгигантов скошенным Казался лес равнин Петровых, Где кости пней шестиметровых Торчали к небу, как стерня, И чудилась сама пороша нам, Пропахшей отдаленным дымом Тех битв, что Русь подняли дыбом И рушат в океан огня.

Я бы назвал геологией эту попытку проникнуть в то пространство, где нависающая над торфяной равниной известковая плита становится поэтически прекрасными высотами, а опутанные проволокой болотные укрепления превращаются в некие средневековые замки сверхгигантов, разгуливающих по петровским полям заболоченных лесов.

Сам Даниил Андреев считал это проникновением в метаисторию:

Пусть демон великодержавия Чудовищен, безмерен, грозен; Пусть миллионы русских оземь Швырнуть ему не жаль. Но Ты, — Ты, от разгрома, от бесславия Ужель не дашь благословенья На горестное принесете Тех жертв — для русской правоты? Пусть луч руки благословляющей Над уицраором [218] России Давно потух; пусть оросили Стремнины крови трон ему; Но неужели ж — укрепляющий Огонь Твоей верховной воли В час битв за Русь не вспыхнет боле Над ним — в пороховом дыму? И вдруг я понял: око чудища, С неутолимой злобой шаря Из слоя в слой, от твари к твари, Скользит по ближним граням льда, Вонзается, меж черных груд ища Мою судьбу, в руины замка И, не найдя, петлей, как лямка, Ширяет по снегу сюда. Быть может, в старину раскольникам Знаком был тот нездешний ужас, В виденьях ада обнаружась И жизнь пожаром осветя. Блажен, кто не бывал невольником Метафизического страха! Он может мнить, что пытка, плаха — Предел всех мук. Дитя, дитя! Чем угрожал он? Чем он властвовал? Какою пыткой, смертью?.. Полно: Откуда знать?.. Послушны волны Ему железных магм в аду, И каждый гребень, каждый пласт и вал Дрожал пред ним мельчайшей дрожью, Не смея вспомнить Матерь Божью И тьме покорный, как суду. Не сразу понял я, кто с нежностью Замглил голубоватой дымкой Мне дух и тело, невидимкой Творя от цепких глаз врага. Другой, наивысшей неизбежностью Сместились цифры измерений, И дал на миг защитник-гений Прозреть другие берега. Метавшееся, опаленное, Сознанье с воплем устремилось В проем миров. Оттуда милость Текла, и свет крепчал и рос, И Тот, кого неутоленная Душа звала, молила с детства, Дал ощутить свое соседство С мирами наших бурь и гроз.

Как пишет в воспоминаниях Алла Александровна Андреева: «После Ленинграда были Шлиссельбург и Синявино — названия, которые незабываемы для людей, переживших войну»…

4

Странно и причудливо небо над Шлиссельбургом…

Далекие и странные миры различал «вечник» Николай Александрович Морозов в облаках, проплывающих по этому небу, краешек которого попадал в зарешеченное окно его камеры.

Но, кажется, никогда это небо не было таким «разговорчивым», как во время перехода по ледовой трассе Ладоги 196-й стрелковой дивизии: