Шлиссельбургские псалмы. Семь веков русской крепости

Этот указ окончательно отделил русское крестьянство от государства, которое называется Российской империей, и русский народ ответил на него крестьянской войной, целью которой было восстановление подлинной монархии, освященной Божией волей, а не дворянской гвардией. Крестьянская война Емельяна Пугачева стала прямым следствием совершившегося разрыва единой русской нации на подлое и благородное сословия.

И неслучайно в этой войне Емельян Пугачев выдавал себя за Петра III.

Историки, сравнивающие Екатерину II и Петра III, редко расходятся в оценке этих исторических персонажей. Разумеется, Екатерина II предпочтительней, она умнее и тоньше, но — об этом «но» обыкновенно забывают! — не Екатерина II была помазанником Божиим, а Петр III…

Что с того, будто Екатерина II несравненно лучшая правительница, нежели Петр III? Так считаем мы и считаем по своему человеческому пониманию, а по Божьему? Великая самонадеянность полагать, что наши соображения сходны с Божией волей и Божиим замыслом.

Да, велики свершения Екатерины II…

Но бесспорно ведь и то, что если бы не было ее великого своеволия, совершенного при безусловной поддержке дворян-рабовладельцев, наверняка не было бы такой жестокости по отношению к дворянству и Царскому дому в 1917 году!

Как это ни парадоксально, но столь стремительное распространение восстания Емельяна Пугачева доказывало, что русский народ сохранял верность монарху, пусть и убитому уже…

«Что мешало в послепетровские времена вернуться к едва протекшим временам? — задавался вопросом А. И. Герцен. — Все петербургское устройство висело на нитке. Пьяные и развратные женщины, тупоумные принцы, едва умевшие говорить по-русски, немки и дети садились на престол, сходили с престола, горсть интриганов и кондотьеров заведовала государством.

Одна партия сбрасывает другую, пользуясь тем, что новый порядок не успевал обжиться, но кто бы ни одолевал, до петровских оснований никто не касался, а все принимали их — Меньшиков и Бирон, Миних и сами Долгорукие, хотевшие ограничить императорскую власть не в самом же деле прежней боярской думой. Елизавета и Екатерина льстят православию, льстят народности для того, чтобы захватить трон, но, усевшись на нем, они продолжают его путь. Екатерина II — больше, нежели кто-нибудь».

Тут трудно не согласиться с Александром Ивановичем Герценом…

История тюремного Шлиссельбурга тоже может служить иллюстрацией этой мысли. Превращая старинную русскую крепость в тюрьму, Петр I и его преемники самовластно и самочинно заключают в нее тех, кто мешает или может помешать им лично. Но ни сестра императора Петра I Мария Алексеевна, ни царица Евдокия (Елена), ни верховник Дмитрий Михайлович Голицын, ни герцог Бирон, ни несчастный император Иоанн VI Антонович преступниками не являлись. Как ни различны причины и поводы, приведшие эти особы в крепость, как ни рознятся их судьбы, но все они — люди одного круга, положением и родством своим так или иначе связанные с верховной властью. Они точно такие же преступники, как и те, кто отправил их в заточение, и единственная вина их в том, что они оказались оттеснены от власти.

Однако уже при Елизавете Петровне круг узников Шлиссельбурга существенно расширяется.

2

Это при Елизавете Петровне, в 1745 году, замуровали в Шлиссельбургском каземате «старорусского человека» — Ивана Круглого.

Происходил он из крепостных крестьян Московской губернии и в Выговской пустыни занимался торговлей хлебом между хлебородным Поволжьем и нуждающимся в хлебе Петербургом[44].

Хлебная торговля чинила «споможение» братству, и размеры ее были весьма значительными.

На Вытегре раскольниками была выстроена специальная пристань Пигматка. Здесь находились «келья и анбар болшей», в котором держали хлеб, привезенный из низовых городов через Вытегорский погост.

На Пигматке хлеб перегружали в «новоманерные» суда и везли в Петербург.

Духовные принципы выговской торговли сформулировал еще Андрей Денисов, поучавший, что надобно «купечествовати, а ничего не стяжати, торговати, а прибытков не собирати, много о куплях подвизатися, а сокровища себе не ожидати… на земли торговати, а весь прибыток на небесех стяжати»…

Этой древнерусской моралью руководствовался в своей торговле и Иван Круглый.

Как видно из допросов, торговые дела беглый крепостной мужик вел с большим размахом. Он «выменял» на лен «сукна Анбурского» на тысячу рублей и отвез его из Санкт-Петербурга в Вязники, где сложил в амбар к старообрядцу Ивану Григорьеву. Брат Федор Семенов сукно принял с тем, чтобы продать его в Казани. На вырученные деньги Круглый закупил хлеб в Нижнем Новгороде и привез его на мытный каменный двор на Адмиралтейской стороне.

Идеолог Выговской пустыни Андрей Денисов учил, что богоугодна торговля не для себя, а для братии, и ведение такой торговли является подвигом и одновременно жертвою со стороны того, кто взялся ее вести.