Штундист Павел Руденко

– У Хомы. На ярмарку-то народу много едет. У Хомы набралось человек тридцать. Жатва

великая. И все наш брат – мужики. Как это мы убрались, поужинали, я вынул евангелие и стал

читать громко. Народ ко мне. Обступили. Дивятся. Иные соблазнились: "Что это, говорят, ты

вздумал? Корчма – не церковь, чтоб в ней евангелие читать". А я перелистал это свою книжечку

и прочитал им: "Аще где соберутся двое или трое во имя мое, там и я между ними". Вот, говорю,

что глаголет Господь.

Лукьян и теперь стоял посреди комнаты, одушевленный воспоминанием. Лицо его

преобразилось. Рассеянный, нехозяйственный мужик исчез. Теперь это был пророк.

– Ну, – продолжал он более спокойным голосом, – тут меня обступили еще теснее. "Читай",

– говорят. Стал я читать. Слушают. Потом стали спрашивать, что наша за вера и что к чему. И

нашла на меня благодать, и открылось у нас собеседование. Иные про пищу телесную забыли,

вкусивши пищи духовной. Беседовали мы так до петухов. На другое утро одни говорят: "Едем на

ярмарку", а другие: "Ярмарка не уйдет; поговори нам о слове Божием". Толковали мы так еще

до вечера. Там меня Демьян и застал. Четверо тут же познали истинную веру и исповедали. И

была мне радость великая. Все четверо из одной деревни. К себе звали на праздники. Обещался

сам приехать, либо из братьев прислать. Я на тебя тогда же подумал. Не поедешь ли?

– Что ж, я рад, – сказал Павел. – Только сумею ли?

– Сумеешь. Не думай только вперед и не сомневайся. У них большая деревня, да и в округе

три деревни. Я все опросил. И нигде там еще не слыхивали слова Божия. Жатва велика и

обильна, а делателей мало. В городе, на ярмарке, тоже сподобился я порадеть о деле Божием. И

какая там у нашего Демьяна битва вышла, я тебе скажу!

Он на минуту остановился, и глаза его заискрились детским весельем.

– Ну, расскажи, – полюбопытствовал Павел.

– Продал это я товар, – начал Лукьян, – и стали мы собираться в обратный. Демьян пошел

на постоялый, а я думаю, пока что похожу я по ярмарке. И вот обошел я это все поле и думаю:

вот съехалось тут сколько народу, и товаров навезли целую гору, а все для суеты и корысти.

Ничего для души, точно и души-то бессмертной ни у кого нет, а одна утроба. Вот иду я это

дальше, и думаю свою думу, и вдруг вижу в уголке лавка, маленькая такая, не то шалашик, не то

палатка – видно, бедный человек держит, – а перед ней, подпертый жердочками, стоит целый

ряд икон. Вот, думаю, что тут для души привезено! – Так у меня все внутри и затосковало.

Подхожу это я ближе…

Но тут Лукьян вдруг замолчал и засуетился: за дверью он услышал шаги Параски.

– При ней – никшни! – шепнул он Павлу. Параска была всей душой предана Лукьяну, как и

ее муж. Но в качестве домовитой и осторожной хозяйки она считала нужным за ним

присматривать, чтобы он не спустил всего в доме и не наделал бед. Лукьян ее немножко

побаивался.

Она показалась на пороге с деревянной чашкой, в которой лежал небольшой кусочек сота и

ломоть мягкого, свежеиспеченного хлеба. Она поставила все на стол молча, с безответным

видом умной бабы, которая знает свое место и умеет себя вести при чужих.

– А что, Параска, ведь мед хоть куда. Лучше прошлогоднего, – сказал Лукьян.

– Мед хорош, что и говорить,- отвечала она сдержанно и, поклонившись гостю в пояс,

прибавила:

– Откушайте, милости просим.

Она подошла к люльке. Ребенок крепко спал, раскинувши ручонки и раскрыв мягкий

беззубый ротик, и, к счастью своему, не нуждался в заботах деда. Параска задернула платок от

мух и скромно вышла.

Лукьян выждал, пока шаги ее смолкли, и сказал с добродушной улыбкой:

– Досталось мне от нее за коня, а за иконщика досталось бы и того больше… Ну вот,

захожу это я в лавку,- продолжал он прерванный рассказ, – и вижу: молодой парень, так лет

тридцати, не из наших мест, москвич. Белокурый, и такое у него лицо умильное, вот хоть сейчас

с него икону пиши. И так это я его полюбил сразу, точно он мне брат родной. Поздоровались,

честь честью.

– Что, – говорю, – иконы продаете?

– Не продаю, а меняю, – говорит, он таково с сердцем. – Старый ты, – говорит, – человек, а

не знаешь, что про иконы так не говорят.

Обидел это я его, значит, невзначай. Я-то догадался тут, да свое мекаю.

– Не обессудьте, – говорю. – На что же вы,- спрашиваю, – их меняете?

– Да что ты дурачка из себя строишь. Есть меняло-то у тебя – выкладывай и выбирай, что

хочешь. А нет – проваливай. Нечего нам время попусту тратить.

И так у меня сердце засосало: и что говорит он со мной так не по-хорошему, да и что такой,

видно, хороший человек таким делом занимается. Вынул я мошну, высыпал на прилавок все, что

там было, – бумажки, серебро и все, – и говорю:

– Меняло-то у меня есть. Бери, – говорю, – добрый человек, что хочешь, на здоровье, а

идолов твоих мне и даром не нужно.

Удивился он. Посмотрел на меня так пристально.

– Да в своем ли ты уме? – говорит.

– В своем, – говорю, – не сумлевайся.

– Что же ты, – говорит, – мне такую уйму денег выложил? Ну, как я впрямь тебя

послушаюсь да заберу?

– Что ж, – говорю, – бери, добрый человек. Коли на хорошее пойдет, мне не жалко. Деньги

– тлен. Бог мне дал, Бог и еще даст.