Штундист Павел Руденко

двери- Узнав, кто был причиной переполоха, они напустились на Галю с ругательствами. Но

она, ничего не слушая, продолжала молотить в дверь.

– Да перестанешь ли ты, чертова перечница, – крикнул майданщик. – Весь этап

всполошила. Начальство нагонишь. Пошла спать, дура, не то я тебя…

Он направился к ней с поднятыми кулаками. Павел загородил ее и готовился принять на

себя удар. Степан тоже проснулся и, протирая глаза, шел к нему, спотыкаясь о спящих

товарищей. Но в это время застучал засов и в двери показался конвойный.

Игроки быстро припали к земле, кто куда поспел, и сделали вид, что спят.

– Что за шум? Кто тут дебоширует? – крикнул поручик, входя. Но воздух был до того

удушлив, что он отступил шаг назад и остановился у порога, держась за скобку двери, чтобы

захлопнуть ее при первой возможности.

– Батюшка, у меня ребенок помирает, – вскричала Галя, переступая ногою через порог,

чтобы не дать офицеру так скоро от нее уйти.

– Ну, так я ж тут при чем? Чего ж ты меня беспокоишь?

– Батюшка, позволь доктору показать, тому, что с господами идет. Один у меня. Первый.

Позволь показать, – упрашивала Галя.

Дверь все время стояла полуоткрытая. Свежая, живительная струя проникала в эту нору,

вытесняя удушающее зловоние. Но еще больше, чем зловония, арестанты боялись холода,

против которого у них не было иной защиты, кроме жалких лохмотьев.

– Эй, затворяй дверь! Что ты нас морозить вздумала, – раздался изнутри какой-то сиплый

голос.

– Затворяй, затворяй! Нечего там с офицером лясы точить, – иронически заметил другой.

Галя, с ребенком на руках, переступила порог и притворила за собой дверь. Она закутала в

платок мальчика, чтоб он не простудился. Самой же ей было не до холода или простуды.

– Допусти, батюшка! – продолжала она молить. – Он из наших мест. Нашего барина

бывшего сын. Он нас знает и всегда добр был до нас. Допусти! Век буду за тебя Бога молить.

– Нельзя, – отвечал Миронов, насупившись. – В больницу пойдешь завтра, как в город

придем. А ссыльным нельзя лечить, не дозволяется. Не по закону.

– Да разве есть такой закон, чтоб матери смотреть, как у нее на руках ребенок помирает?

Конвойный насупился еще больше. Ему стало жалко бабы, да и Валериану хотелось

доставить удовольствие. Он знал, что тот будет рад помочь своим землякам.

– Ну, подожди, – сказал он наконец. За Валерианом послали рассыльного.

– Шла бы ты в камеру. Чего на холоду стоишь? – сказал конвойный Гале, когда они

остались вдвоем.

– Ничего, батюшка. Ребенку тут как будто полегчало.

И точно, когда через четверть часа пришел Валериан, то он нашел мальчика совершенно

ожившим и оправившимся.

– Ребенок здоров, – сказал он. – Это с ним, верно, от спертого воздуха. Бывало это с ним

прежде?

– Каждую ночь почитай он мечется. Да так, как сегодня, никогда не было.

– Ну, уж последняя ночь. Завтра в городе заночуем, – утешал ее Валериан.

– Да как же эту-то ночь мне с ним быть? Не дать ли ему снадобья какого?

Как крестьянка, она верила, что против всякой болезни есть свое снадобье.

– Ничего ему не нужно, – сказал Валериан и, отведя поручика в сторону, стал что-то

говорить ему вполголоса.

– Ну нет, батюшка, извините, – громко запротестовал Миронов. – Этак вы меня под суд

подведете за попущение. Она за уголовным идет и должна сидеть с уголовными. Переводить их

в другие камеры строго воспрещается. Эй, молодка, ступай назад. Был тебе доктор. Довольно ты

тут проклажалась.

Он отворил дверь в камеру и взял Галю за плечо. Но оттуда пахнуло таким страшным

зловонием, что Галя отшатнулась. После того как она побыла на свежем воздухе, ей показалось,

что ее толкают прямо в клоаку.

– Не пойду! – вскричала она, упираясь. – Я здесь ночь просижу.

– Что ты мелешь! – рассердился на нее конвойный. – Пошла!

Он толкнул ее в камеру и запер за нею дверь. Павел подошел к ней.

– Ну что? – спросил он.

В первую минуту Галя де могла ничего сказать: с ней чуть не сделалось дурно. Но она

вспомнила про ребенка и превозмогла себя, – что станет с малюткой без ее ухода?

– Доктор говорит, что здоров. Только бы ночь эту перемочься.

– Ну и слава Богу, – сказал Павел.

Он успокоился и, снова усевшись на свое место, задремал, уронив голову на колени. Но

Галя не могла спать. Все ее мысли были сосредоточены на ребенке. Он крепко заснул на свежем

воздухе и не проснулся, когда с матерью вернулся в камеру. Галя сидела на лавке, держа его на

коленях, полная одной думой: как бы поскорей прошла эта последняя, самая ужасная ночь и их

снова выпустили из этой ямы на свет божий.

Понемногу ее чувствительность прекратилась. Она перестала замечать запах, но зато во

всем теле она почувствовала какую-то тяжесть и тесноту в груди. От времени до времени по

спине пробегал мороз, и кости как-то ныли. В голове мелькали бессвязные, отрывочные мысли

не то полудремоты, не то начинающегося бреда. Ее соседка справа, тетка Лизавета, по

прозванию Щука, потянулась и открыла глаза.

– Что, касатка, не спится? – добродушно сказала она.

Щука приговорена была к пятнадцати годам за двойное убийство, но была самой веселой

бабой в партии.

– Над ребенком сокрушаешься? – продолжала Лизавета, и, поднявшись на локоть, она