Штундист Павел Руденко

новую песню? Меня в городе архиерейский бас научил. Вместе в трактире пили.

– Что ж, сыграй.

Панас сыграл какую-то пародию на романс, подпевая себе вполголоса жиденьким

слащавым тенорком.

Гале не нравился ни его слащавый голос, ни его слащавая манера ухаживать. Но сегодня, в

отместку Павлу, она кокетничала с Панасом и не только не затыкала ушей, как часто делывала,

когда он принимался петь, а даже заставила его спеть еще. Она согласилась идти с ним

танцевать и позволила ему потом уйти вместе с нею. Но когда они уселись вдвоем у куста диких

роз и Панас, нагнувшись к ней, неожиданно поцеловал ее в самые губы, она так огрела его по

лицу, что у него искры из глаз посыпались.

– Ну, коли у тебя будет такая же тяжелая рука, как моей жинкой будешь, то плохо тебе

придется, – сказал Панас, стараясь сохранить шутливый тон, между тем как его забирала

настоящая злость и от боли слезы сами собою выступили у него на глазах.

Галя тоже рассердилась. Панас умел ее забавлять. Она не прочь была поболтать с ним, и ей

льстило перед подругами его явное предпочтение. Но она терпеть не могла, когда он начинал

смотреть на нее маслеными глазками и лез к ней с поцелуями и нежностями.

– Кто ж тебя напугал, что я твоей жинкой буду? – спросила Галя насмешливо.

– А будешь, потому что тебе больше не за кого, – грубо сказал Панас.

– Не буду, – упрямо сказала Галя.

– Будешь!

Галя вскочила с травы и убежала. Они серьезно поссорились и остальную часть вечера не

разговаривали и избегали друг друга.

Впрочем, Панас вскоре вовсе ушел от Ярины. Гале разом полегчало… Было уже около

полуночи, но молодежь еще не думала расходиться. На траве кучка девушек и парней сидели у

раскидистой шелковицы и слушали кривого Панька, который был не только музыкант, но и

сказочник и первый знаток всех деревенских поверий. Ярина была там же. Галя подсела к ней и,

повернувшись лицом к реке, стала смотреть на серебристые волны.

– Так вот, батько мой ни с чем и ушел, – говорил Панько, продолжая, очевидно, рассказ про

какую-то деревенскую быль. – Найти-то клад он нашел, а взять не мог, потому что не всякому

клад дается. Понадеялся на себя и добрых людей не спросил, как к нему подступиться.

Он пустил несколько клубов белого дыма и посмотрел задумчиво на бледною луну, которая

поднялась над садом.

– А что же нужно, расскажи, Панько, голубчик, не томи, – вскричала Ярина. – Мне смерть

как хочется клад найти.

Панько только того и ждал.

– Гм, – протянул он и снова пыхнул несколько раз своей кривой трубкой. – Знаете

воробьиную ночь?

– Знаем, знаем, – раздалось несколько голосов разом.

– Когда дождь и гром и зги не видно, а черт воробьев в когтях душит и только вверх метает

и пускает на волю…

– Да, знаем, знаем. Ты нам дело говори, – перебила Ярина.

– Ну так вот, в такую-то ночь, об эту самую пору, то есть о полночь, – сказал Панько,

понижая голос, – нужно выйти на перекресток, разложить костер, вскипятить воду из пруда, где

кто-нибудь утопился…

– Ах, страсти какие, – прошептала Ярина.

– И как пробьет полночь, нужно туда бросить живую жабу. И что бы там ни было, нужно не

оборачиваться и все на воду смотреть. Крик, свист будет кругом. Кареты будут скакать по

дороге во весь дух, и кучер будет кричать "пади", а ты все сиди и не шевелись. Люди подходить

будут всякие и спрашивать. А ты все сиди, молчи, не оборачивайся. Чудища всякие пугать

будут. А ты все сиди, не крестись. А как петухи прокричат, перекрестись, вылей котел на землю

и найди жабью лопатку и вот ею-то до клада-то и дотронься, как найдешь. Тогда уж тебе и

дастся, – потому что нечистая сила тут уж ничего не может.

Он замолчал, наслаждаясь безмолвным оцепенением слушателей.

Но Галя вмешалась. Недаром она была рассудительная и грамотная девка.

– Ну статочное ли дело, – сказала она, – чтоб нечистая сила так-таки и не могла с тобой

совладать!

– А крест на что? Ты с крестом ведь на шее? – возразил Панько. – А то еще, кто боится, –

прибавил он снисходительно, – тот может четыре креста на дороге провести со всех сторон.

– Ну то-то же, – соглашалась Галя.

В это время на колокольне стали бить часы. Все прислушивались', считая. Пробило

двенадцать.

– Вот теперь как раз вся нечисть на землю напускается, – сказал вразумительно Панько, – и

дается ей воля до первых петухов. А как петух прокричит…

Вдруг на берегу мелькнула какая-то полунагая фигура и воздух огласился диким воем,

похожим не то на вой волка, не то на человеческий вопль.

Все так и шарахнулись.

– С нами крестная сила!

– Наше место свято! – с ужасом прошептали девушки.

Панько молчал и продолжал сосать трубку.

– Ничего, – сказал он наконец успокоительным голосом. – Это Авдюшка юродивый по

берегу бегает.

– А знаете, девки, с чего это Авдюшка юродивым стал? – спросил Панько. – Ведь я еще

помню его – парень как парень был. Первый молодец был.

– С пожару, говорят, – сказала Галя. – Вся семья у них сгорела. Самого замертво из огня

вытащили.

– Ну вот выдумала! – презрительно возразил Панько. – А пожар-то с чего? Он ведь и дом-то

поджег, юродивым будучи. Ты тогда еще на карачках ползала.

– Ну так с чего же, расскажи, – сказала одна из девушек.