Швейцария. Полная история страны

Метод Лагарпа и содержание его уроков, несомненно, оказывали сильное воздействие на Александра; мальчик был очень восприимчив к влиянию своего наставника <…> Лагарп требовал, чтобы мальчики – Александр и Константин сами искореняли свои недостатки.

ДЖАНЕТ ХАРТЛИ, британский историк

При этом положение Лагарпа было достаточно трудным: стараясь охранять Александра от влияния придворной атмосферы и не скрывая своего образа мыслей, он нажил себе множество врагов.

Императрица в целом была довольна Лагарпом и поддерживала его, но, регулярно выслушивая обвинения против него, в конечном итоге тоже поддалась сомнениям. В результате Лагарп был отпущен из Санкт-Петербурга довольно холодно.

В октябре 1794 года Лагарпу было объявлено об отставке, и в мае 1795 года он покинул Санкт-Петербург.

Считается, что именно Лагарп был для Александра нравственным авторитетом. Одни уверены, что он стал для будущего императора образцом бескорыстной гражданской добродетели, другие винили его в том, что, внушая Александру свою республиканскую философию, он забывал о русской жизни и делал своего ученика мечтателем и космополитом.

СЕРГЕЙ ЮРЬЕВИЧ НЕЧАЕВ, российский историк

Мнения о Лагарпе и его деятельности в России сильно разнятся. Например, генерал Н. И. Салтыков полностью отвергал республиканскую «ересь» Лагарпа.

А вот близкий к императору Александру Адам Чарторыйский иронизировал по поводу швейцарца так:

Лагарп принадлежал к поколению, воспитанному на иллюзиях конца XVIII века, к тем людям, которые воображали, что их доктрины, как новый философский камень, как новое универсальное средство, разрешали все вопросы, и что одними сакраментальными формулами можно рассеять все многообразные препятствия, выдвигаемые практической жизнью при осуществлении отвлеченных идеалов. У Лагарпа было для России свое всеисцеляющее средство, о котором он распространялся в своих писаниях так многоречиво, что у самого императора не хватало терпения дочитывать их. Я вспоминаю, между прочим, что он напал на выражение “регламентированная организация”, которому он придавал, не без основания, большое значение, но которое повторял беспрестанно и с такой настойчивостью, что выражение это в конце концов стало его прозвищем».

Польский друг Александра вряд ли до конца справедлив. Точно так же, как вряд ли до конца права и графиня Софи де Шуазель-Гуффье, бывшая фрейлиной при российском дворе, написавшая в своих «Мемуарах» так: «На нем отразилось влияние его воспитателя <…> Лагарпа. Александр не мог сбросить с себя ту соединенную с тщеславием чувствительность, которая превращает доброжелательный поступок в театральную сцену и опьяняется аплодисментами».

Именно Лагарпу Александр оказался обязан своей нравственностью и отвлеченной идеалистической любовью к свободе. Но, к сожалению, все это не могло не быть чистой теорией, практически не нашедшей отражения в практике его будущего правления.

В связи с этим биограф Александра А. Н. Архангельский делает следующий вывод: «Единственная вина воспитателя Лагарпа состояла в том, что “главный” его воспитанник рос (и вырос) русским царем без царя в голове; что либерализм, как намагниченная стружка, был напылен лишь на поверхность Александровского сознания; что идея свободы не сомкнулась в его сердце с образом традиционной России, не соотнеслась с ее судьбой».

Жан-Луи Вуаль. Портрет великого князя Александра Павловича. 1792

Историк и литературовед А. Н. Пыпин так рассуждает о другом направлении, которое противопоставлялось взглядам Лагарпа в воспитании Александра: