Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997

— Вот Шевчук, кажись, где-то заявил, что, по его разумению, поэты делятся на две основные категории: на тех, которые всю жизнь пишут один-единственный идеальный стих, как, скажем, Пушкин или он сам, и, собственно, тех, кто своим творчеством как бы завоёвывает новые пространства, территории, горизонты. Так вот, я и есть такой завоеватель. Я именно завоёвываю внутри себя новые рубежи Безграничности, вседозволенности и дерзновенной вдохновенной всевозможности. И если творческий акт есть УТВЕРЖДЕНИЕ СВОБОДЫ, значит, я из тех, кто её завоёвывает. Ибо её нельзя получить в подарок, и она сама не явится: её можно лишь смело и отчаянно забрать, захватить, отвоевать — спиздить, в конце концов! И всевозможные проявления этого бунта и являются, по моим понятиям, настоящей поэзией, к которой никакого отношения не имеет лукавая эстетствующая срань всевозможных «игр в бисер».

— Ты вот всё говоришь о бунте, о свободе… Что для тебя есть бунт? Что для тебя есть свобода?

— Бунт — это ЕДИНСТВЕННАЯ СВОБОДА. Единственная РАДОСТЬ. А свобода: она лишь одна — быть против. Как это у Брэдбери: «Если тебе дали линованную бумагу — пиши поперёк».

— За всё ведь надо платить… И ты знаешь, чем?

— Заплатим. Я согласен платить. Идти вперёд — значит неизбежно рвать мирские связи. Это — путь в Вечность через вселенское одиночество, по меньшей мере. Если ты выбрал движение, значит, ты сам — Бог, Творец, Демиург, Созидатель собственной нравственности, собственного закона, мира, бытия. За это «покушение на престол» и следуют естественно вытекающие «награды» и пиздюли. Где праздник — там и похмелье. В самом акте творчества (особенно в роке) есть, на мой взгляд, некое «прометейство» — этакая кража, захват, крамольное и бунтарское похищение у горнего мира «небесного огня», знания, энергии, силы, света — в подарок, в дар своим увечным, лишённым, убогим, обиженным, обделённым сородичам, «болезным» — тем, кому изувеченно и извечно НЕ ПОЛОЖЕНО. И Матросов, и Махно, воюющий единовременно на всех фронтах, и Высоцкий, и Шукшин, и Тарковский, вообще, каждый истинно живой каждым своим честным, горьким и ликующим действием как бы затыкает собой некое чудовищное метафизическое дуло, хоть на пару мгновений. И тут неважно — чем придётся платить, какой карой… главное — что амбразура пару секунд безмолвствовала. Главное — что вражеское орудие выведено из строя хоть на пару секунд. Значит, СВОИ получили передышку. И тут неважно — узнает ли кто об этом, поймёт ли… если даже окажется, что ты — один такой пидор на всей планете — всё равно надо взрывать и затыкать. Пока хоть один из нас держит этот антитоталитарный фронт — фронт не падёт. И пока я жив — рок-н-ролл не умрёт. И в этом я прав не по людской правде, я прав по своей СВОБОДЕ. Это — единственное, что чего-то стоит. Единственная реальность, единственная система координат, единственная моя религия, которая выше Бога, выше Мироздания, выше ИСТИНЫ.

— Ты, стало быть, верующий?

— Я — человек, свято и отчаянно верующий в чудо. В чудо неизбежной и несомненнейшей ПОБЕДЫ безногого солдата, ползущего на танки с голыми руками. В чудо победы богомола, угрожающе топорщащего крылышки навстречу надвигающемуся на него поезду. Раздирающее чудо, которое может и должен сотворить хоть единожды в жизни каждый отчаявшийся, каждый недобитый, каждый «маленький». Я вот где-то читал про одного самурая, который перед тем, как сделать себе харакири, написал: «Уничтожу весь мир!» Так вот, я свято и закоченело верю и знаю, что он его, этот «весь мир», и уничтожил, расхуярил, величественно, безвозвратно и однозначно. Введенский правильно пишет, что чудо — остановка времени, возможная лишь в момент смерти. Сытый индивидуум, существующий в липкой протяжённости будней, надежд, желаний, ожиданий и т. д. и т. п., не сотворит чуда, не «остановит мир». На это способен лишь тот, кому нечего терять. Это тот сокрушительный залп, когда уже «кончились патроны». Пусть в глазах всего мира это — разгромное поражение, зато для тебя и для твоего мира это — полный и ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ МАТ, триумф и торжество! Имеющий уши слышать — услышит. Если ты посмел и не отрёкся, не предал в глубине души сам то, во имя чего ты жертвуешь — то НИКОГДА НЕ ПРОИГРАЕШЬ.

И… кроме этой чудесной силы, нарушающей и попирающей вселенские законы и заповеди, я верю лишь в себя самого, в свою непримиримость и свои собственные игры. Всё это можно выразить одним словом — свобода.

— Не возникает ли у тебя ощущения, что ты (да и все ГрОбовцы) в той или иной мере задействованы некими силами в этакой незримой партии в качестве шахматных фигурок? Я понимаю — это может звучать обидно…