Симфония времени и медные трубы

Как было установлено – в кабинах сидели женщины, Попов и было место Егорову.

В кузовах старшими были Королёв и Ростовский.

К штабу подъехали, конечно, раньше пяти часов утра. У штаба стояло много машин, и штабные спешно грузили в них имущество штаба. Егоров хотел найти начальника штаба, но его уже не было, а на Егорова стремительно, с разбега налетел Володя Потыкайло!

– Приехал, друг? Молодцы! – твоё назначение сейчас – охрана штаба. И, конечно, если понадобится, резерв генерала. Это я тебе приказание начальника штаба передаю. Но, погоди, у меня и записка есть от него к тебе! Ах, вот она. Держи-ка! Читай, а поедете сейчас же следом за нами. А пока дай-ка своих людей, пусть помогут погрузить!

Не больше чем через полчаса погрузка была полностью закончена. Колонна штаба дивизии отправилась в путь. Вслед за штабом двигались и машины оркестра.

Странно и диковинно было ехать открыто, прямо, по местам, где так недавно ещё приходилось и разрешалось только ползать! И то в темноте! Реку переехали прямо по льду, увидели, что Чернавским мостом уже завладели сапёры, не нашей дивизии, конечно, и уже спешно строят временный пост. Проехали мимо памятных всем разбитых домов, под одним из которых навечно остался лежать Солдатенков, и вдруг в окошечко кабины постучал Королёв.

– Что? – крикнул Егоров.

– Мой домик! Вот он! Ишь какой стал кружевной! Весь изрешетился! – отвечал Королёв, показывая рукой на дом, когда-то взятый им.

Мимо руин домов, речных труб, горестно вздымавшихся вверх из бугров щебня и битого кирпича, среди разорения и мерзости, машины поднимались в гору выше и выше и наконец въехали на главную улицу города В**, носившую название проспекта Революции.

Страшное мерзостное зрелище предстало перед глазами. Разбитые, омертвелые дома с пустыми, страшными глазницами окон, щебень, грязь, мусор, и среди всего этого – масса немецких трупов, уже окоченелых, в самых разнообразных позах. Нет, нет! Масса трупов – это не то слово, множество, величайшее множество, кажется, все тротуары, все дороги были усеяны убитыми, казалось, что и машины двигаются по окоченевшим, стылым мертвецам в шинелях лягушечьего цвета!

Свернули на улицу, носившую имя Плеханова, проехали мимо, даже и теперь, в расхристанном, измордованном виде, величественного, прекрасного здания обкома партии, и едва успели отъехать от него на пару сотен метров, послышался глухой взрыв и здание, слегка приподнявшись вверх, со страшным гохотом рухнуло вниз…

– Подорвали, сволочи! Такой дом, такой труд! Значит, мину замедленного действия подложили… Чтобы – когда наши будут мимо идти… Только просчитались белобрысые! – ворчал Макстман, на всякий случай увеличивший скорость.

Страшное зрелище разорения и грабежа представлял собой город В**, и очень правильно было, что армия шла через него. Солдаты воочию видели, какую «культуру» несли фашисты, какое зло сеяли они на земле. Это уже были не слова пропагандистов, а реальное, ощутимое, что каждый видел своими глазами, и ненависть солдат к фашистам росла, и ярость, отвага, стремление расправиться с ними превращались в единый, могучий порыв.

Фашисты откатывались с невероятной быстротой, но ещё быстрее двигались наши части. Артиллерия шла в порядках стрелковых частей и громила немцев буквально с хода!

Штаб дивизии и оркестр двигались почти без остановок. По дороге, по обочинам дорог валялись немецкие трупы в эрзац-валенках, в ворованных шляпах и платках… попадались и наши убитые, но их было явное меньшинство.

В селе Яблочном была ночёвка. И оркестр вступил в обязанности охраны штаба дивизии. Генерал Прохорович не любил, чтобы при штабе было много войск, он их, как правило, уводил вперёд. «Там они нужнее», – говорил он.

Наутро шли дальше, дальше! В Касторной пришлось и оркестру принять прямое участие в бою. Надо было очистить от фашистов одну из железнодорожных станций. Музыканты с честью выполнили это задание, почётное, как они полагали, задание комдива, и даже доставили в дивизию двух языков – двух немецких ефрейторов, охранявших бензовоз на железнодорожном переезде. С тем, что их взяли в плен, они долго не соглашались, доказывая, что они выполняли приказ, который гласил стоять им с бензовозом у переезда до тех пор, пока их не сменят.

И шли, шли вперёд до тех пор, пока не вступили в большой, до предела разбитый город Х**, откуда, волею судеб или по другим обстоятельствам, им пришлось очень быстро идти назад, и даже довольно далеко назад, и тут всё, бесспорно, перемешалось. И трудно, почти невозможно, было найти то, что было нужно.

И было совсем не радостное настроение, и скулы сводило от бессильной ярости, но приказ надо было выполнять.

В эти очень тяжёлые и скорбные дни генерал Прохорович дал поручение доставить особо важный документ командарму.

Егоров повёз этот документ в своей, оркестровой, машине в соседнее село, где размещался командарм, а за компанию с ним поехали и Макся, и старшина Королёв. Вёл машину, как всегда, Макстман.