Синица за пазухой. Рассказы и новеллы о войне и не только

Вдруг, слышу, сучок треснул! Я остановился, спрятался за сосну. Кого это нелёгкая несёт на ночь глядя? Разведка что ли на дело пошла? Гляжу: идёт. Один. В маскхалате. Подозрительно. Я подождал, когда он подойдёт поближе и кричу ему: «Стой, кто идёт! Стрелять буду!» А у самого даже ножа с собой перочинного нет. Но он-то ведь об этом не знает! Остановился он, посмотрел вокруг, да и молча повернул в обратную сторону. Диверсант! Не иначе! Свой бы крикнул, мол, не стреляйте, мол, свои идут. А этот развернулся и тикать. Ну, думаю, что делать? Поймать его, гада, или пусть идёт? У него же наверняка автомат на шее висит или хотя бы пистолет за пазухой. Если за ним бежать, он заметит и начнёт отстреливаться, к моей ране ещё пара дырок прибавится. Нет, думаю, его надо у просеки перехватить, он к ней идёт по глубокому снегу, хоть и напрямки, но медленно, а я вокруг бегом его быстрее буду.

Так и сделал, назад по тропинке, потом направо по другой, обогнул рощу, выскочил на просеку, по ней махом до того места, где он по моему предположению выйти должен. Зашёл в неё, чтоб на открытом месте не торчать, затаился, жду. Вот он, родимый, идёт, оглядывается. Все его страхи сзади остались, в тёмном лесу за спиной. А спереди просека, там уже почти светло, чего её бояться? Как он повернётся назад, я метров 5-7 перебегаю в его сторону, потом снова, дистанцию сокращаю. И вот он на меня почти идёт, тут уже хочешь – не хочешь а надо выскакивать из-за дерева и прыгать на него, а то он первый меня увидит и застрелит. Сбил я его с ног, прижал к земле, руку выкрутил, она пустая, без оружия, он лежит мордой в снег, пытается перевернуться, кричит: «Отпусти, сука! Руку сломаешь!» А я ему: «Ах ты, шалава немецкая! Сам сломаю, сам и починю!» Я не мог его отпустить. У него 2 руки, у меня одна. Или полторы в лучшем случае. Он опомнится, скинет меня, или пристрелит, или так переборет, а потом сбежит. Крутил я ему руку, крутил, он орал как свинья на скотобойне, потом там что-то хрустнуло и он затих, сознание потерял. Я поднялся, думаю, а теперь-то что? Притащить я его к своим не смогу. Надо за подмогой идти. Дошёл до медсанбата, говорю, помогите диверсанта приволочь. Ребята взяли носилки, сходили мы на место, переложили его на них, принесли в санчасть. Стали с него маскхалат снимать – а форма-то наша, капитан. У меня сразу какое-то нехорошее предчувствие случилось, не обознался ли я? А вдруг это наш? Но, с другой стороны, если так, то чего же он от меня драпал-то? Врач посмотрел, говорит, у него болевой шок, сухожилие повреждено, ничего ты так, мол, постарался! Мог и убить на хрен! А у меня тоже рана от борьбы открылась, медсестра мне перевязку сделала, потом место на нарах указала.

А утром начальство нахлынуло, этого капитана потеряли, а тут из санбата докладывают, что, мол, какого-то капитана в лесу связист поймал и избил. Они видят – их это капитан. Он очухался, говорит, мол, я на него напал и избил то ли из личной неприязни, то ли ограбить хотел. Ничего такого я не кричал, ни о чём не предупреждал, подкараулил – и всё. Я, конечно, сопротивляюсь, кричу, мол, да вы не слушайте его! Сходите в лес, следы посмотрите, кто куда шёл и как, увидите, что он сперва вперёд, потом обратно повернул, когда я его окликнул, мои следы увидите, как я его вокруг оббежал и на выходе из леса подстерёг. Но кому же охота куда-то там идти и следы разбирать! Тем более что их с утра припорошило уже. Капитан – штабной офицер, на хорошем счету, почему они ему не должны верить, кто я такой?

Ну, понятное дело, меня сразу же под арест, какой уж тут санбат, сижу я и думаю: всё, отвоевался. Самое обидное – от своих смерть принять как изменник Родины. Как последняя гнида. Вот уж не думал! Вот позор-то! И главное – за что? Где же справедливость?

Два дня провёл в душевных муках, на третий вывели меня на улицу, гляжу: за углом снег расчищают. Готовятся. Сейчас рыть начнут. Или меня заставят. Как глупо всё!

Вдруг слышу, окликает меня знакомый голос: «Гайнанов! А ты что тут делаешь? Почему с непокрытой головой и без ремня?» Это один подполковник, мы раньше когда-то вместе воевали, только он тогда капитаном был, а я у него в блиндаже сидел, по линии бегал. Я обрадовался встрече, вижу, человек вырос по службе, может, поможет. Конвоир вообще-то не допускает к арестованным посторонних, но знакомого моего постеснялся, подполковник всё-таки. Объяснил я ему что да как, он почесал затылок: «Ладно, стой здесь!»