Синтез целого

Вопросу о том, как развивалась авангардная поэтика с начала XX века до рубежа XX–XXI веков, посвящена третья глава книги. Для разговора об авангардных тенденциях в искусстве не случайно выбрана эмблема «лестницы», так как движение по лестнице происходит в обоих направлениях — вверх и вниз, и если подъем знаменует собой выход на более высокий уровень, то спуск означает потерю достигнутого. Однако такие перемещения могут происходить и одновременно. Символичной в этом смысле оказывается литография М. Эшера «Относительность» (1959), которая демонстрирует, что представление о вертикали и горизонтали не является абсолютным. Так, у Эшера люди в разных мирах могут пользоваться одной и той же лестницей и передвигаться как будто бы в одном направлении: на самом же деле один из них движется вверх, а другой — вниз. При этом контакт между этими людьми невозможен, поскольку они находятся в разных пространствах и даже могут не знать о существовании друг друга. Таким же путем, как мне представляется, шло и развитие авангардной ветви русской поэзии.

С точки зрения литературно-языковой эволюции очень верно замечание Б. М. Гаспарова [1996: 313–314] о противоположных векторах развития лингвистики и поэзии: «Если для лингвистики XX столетия характерна установка на „правильные“ языковые построения, в которых соблюдены общеобязательные требования языкового кода, то эстетические теории этой эпохи, напротив, склонны придавать исключительно большое значение „отрицательным“ приемам, действие которых состоит в нарушении сложившегося в читательском сознании „кода“ эстетического поведения. В сущности, эти две крайности сходятся; категорическое противопоставление положительного и отрицательного состояния, соблюдения „общественного договора“ и его преднамеренного нарушения типично для авангардистского мышления, с его склонностью к поляризациям и бинарной диалектике». Подобная бинарность подразумевает одновременно и то, что «сам эффект непохожести всегда оказывается похож на что-то, нарушение ожидания неотделимо от ожидания нарушения» [там же: 315].

Однако и в рамках такого «ожидания нарушения» возможны разные индивидуально-авторские стратегии. Так, если М. Цветаева в своих текстах нарочито утрировала борьбу «противоположных начал»[9]

, считая снятие полярности «заведомо пустыми сплётами», то Б. Пастернак как раз стремился к гармонизации, поскольку в его поэтической системе полярные начала «безраздельны».

Поэтика обэриутов, наоборот, построена на снятии любого «общественного договора», но парадокс развития поэтического мышления как раз состоит в том, что любые художественные смещения и аномалии в конце концов становятся нормой для концептуальной, языковой и композиционной организации целостного художественного дискурса.

Глубоко противоречивой оказывается и поэтическая система Л. Аронзона — заочного соперника И. Бродского. Недавно изданное собрание сочинений этого поэта дало возможность осознать, насколько точно его творчество отражает тот двойственный мир, в котором он жил (Россия, 1939–1970) и который оказался настолько не соответствующим его внутреннему ощущению, что он самовольно ушел из него. В стихах Аронзона мы находим все «от» и «до» русского авангарда: от хлебниковского утопизма и зауми до северянинского эстетизма, от пастернаковской естественности до обэриутского абсурда, от стремления к мандельштамовской «ясности — неясности» до экзистенциальной иронии, навеянной Ж.-П. Сартром. При этом главная тема произведений Аронзона — постижение отличия бытия от небытия, с явным устремлением к еще не испытанному «небытийному» состоянию (ср. «Я из небытия в небытие / Тридцатое проныриваю лето»). Одновременно в поэтическом мире Аронзона открываются состояния «добытия» и «донебытия», делающие его художественную модель вселенной уникальной. Эта уникальность закрепляется особым типом мышления поэта, направленным на преодоление всех пределов существующего «знания»: «И четкость очертаний / я каждым шагом вынужден терять, / и смутность мира / за чертою знанья, / как дикое пространство / бытия» (1961).